Александр Шакилов 
Армия древних роботов

Земля-3000 – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=16974864
«Армия древних роботов : [фантастический роман] / Александр Шакилов»: АСТ; Москва; 2016
ISBN 978-5-17-093993-0
Аннотация

Ядерный огонь опалил Землю, но пришельцы со звезд подарили нам шанс на выживание. Однако две расы людей – чистокровные и полукровки – уже девять веков ведут братоубийственную войну…
Потерявший человеческий облик маньяк захватил столицу княжества Мос и собирается уничтожить всех горожан. Та же участь грозит каждому на планете. Чтобы остановить убийцу, Зил, обычный леший с необычными способностями, и его друзья-менталы – некромант Траст и воительница Ларисса из клана Стальной Саранчи – вынуждены сразиться со свирепыми мутантами и обуздать древних боевых роботов. Но вот сумеют ли они победить маньяка? Враг рода человеческого нечеловечески опасен и силен. К тому же проснулось зло в Темных Землях…

Александр Шакилов
Армия древних роботов

© А. Шакилов, 2015
© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Пролог

– Убей!!!
С тихим шелестом веер алых брызг опускается на землю.
Со всех сторон тебя окружают серые облезлые стены Моса. Серые-пресерые, точно мышары, что обитают в подземельях древней столицы и служат кормом для тамошних монстров. Вообще-то стены – их деревянные остовы – обмазаны глиной, обычной коричневой глиной, в которую добавляют пепел сожженных деревьев, чтобы не завелись короеды-древоточцы. Разумно, да, но как же уныло выглядят эти серые улицы! А когда пепел из наружного слоя неровными пятнами вымывают дожди и вытравливают ветер да солнце, целые кварталы будто покрываются паршой. На пятнах тут же вырастают грибы, плесень и мох. Ты не привык к такому. Ты привык к стерильной чистоте, чтоб ни пылинки!..
Другое дело – брызги крови. Вот к этому быстро привыкаешь. И кровь становится не только приятной, но и необходимой, без нее никак не достичь внутреннего спокойствия. Обычно тебя нервирует все-все-все вокруг, но стоит пролиться алому ручью из рассеченного горла, и другому, и третьему, и вот уже целая река с жужжащими над ней полчищами мух… И ты успокаиваешься. Ты вглядываешься в эту реку, надеясь увидеть в ней плеск рыбешек с багровыми плавниками. Однажды ты создашь такую биосистему – благо у тебя предостаточно материала, а крови в ходячих хранилищах, мнящих себя людьми, хватит на целое море.
– Вперед! В атаку!!! – кричишь ты так громко, так неистово, что в горле першит.
Кто бы знал, какое это удовольствие – вот так примитивно отдавать приказы, используя речевой аппарат, эти ненадежные голосовые связки. С детьми цветов ты беседуешь, чтобы не разучиться говорить, но тут, на центральной площади Моса, привыкшей к казням, к сожжениям заживо и милосердным повешениям, ты познал истинное удовольствие от необязательной опции, которой не лишил тебя Создатель, – от командирского голоса.
– В атаку!!! Давай!!!
И очередная сотня чистяков срывается с места. Все вооружены ножами. Пол и возраст не имеют значения. Они бегут прямо по лежащим так и эдак телам тех, кто прежде них атаковал строй их же друзей и родственников, вооруженных исключительно молотками. Вилки с ложками были два раз подряд – приелось. Атакующие бегут, оскальзываясь, по трупам со сломанными костями, белесыми нарывами, торчащими из порванной кожи. Бегут по трупам, мышцы и сухожилия которых изуродованы тебе в угоду.
И вот две группы молча сшибаются: резаные и колотые раны на телах одних дополняются глухими ударами молотков в грудные клетки и треском раскроенных от виска до переносицы черепов у других. Воистину они не ведают, что творят. Их агрессия, их жажда убивать – это ты, это все только ты.
Но иногда ведь так хочется разделить с кем-то свою радость, и ты позволяешь им, насмерть сцепившимся в схватке, вновь стать собой. Они замирают, они трясут головами, они с ужасом смотрят на поверженные тела, на свои собственные раны, выпотрошенные животы и руки, обагренные чужой кровью. А еще они смотрят по сторонам – и видят массовку.
Сегодня ты по-особому расставил зрителей.
Захотелось, чтобы девочки встали треугольниками, а мальчики – квадратами. А что, можешь себя позволить, заслужил. И чтобы каждая геометрическая фигура с неизменными счастливыми улыбками на лицах. С широкими улыбками, если зубы целы. С едва намеченными оскалами, если с резцами проблемы. Не люди – простейшие фигуры, проще некуда. Всего-то ладошка к ладошке. Но если тебе хочется – а тебе хочется – с помощью «корней» ладошки ближайшего квадрата сжимают соседние до хруста фаланг, до сукровицы из-под ногтей. Хочется тебе, да?! – на лицах в углах квадрата расцветают улыбки. Причем улыбки искренние, а как же. Радостные! Тебя же все-все-все любят. И нет никакой боли в сломанных костях, всем весело и счастливо, ведь хозяин несет только добро, хозяин способен защитить от кого угодно, хозяин знает самую главную правду и подарил возлюбившим его здоровье и чуть ли не вечную жизнь!..
Ты смотришь на треугольник слева.
На рыжеволосую девчонку, в позе которой ты замечаешь… непокорность?! Это же непокорность?! От удивления твоя борода трясется. Мошкара, кружащая над твоей головой, сбивается с ритма и машет крылышками вразнобой. «Корни» потолще устремляются к девчонке, обхватывают юное тело, на котором только-только укоренилась бледно-зеленая поросль. Ты чувствуешь ее имя – Даринка, но ты не можешь…
– Убейте колдуна! Это все из-за него! Это все он! – Твои подданные, твои послушные куклы, почему-то не желают разделить с тобой радость их собственной гибели. Им хватает малой толики свободы, чтобы возжелать не своей, а твоей смерти, и чтобы кинуться на тебя, позабыв о схватке между собой.
В который раз уже. Всегда одно и то же! Это в природе людишек, в их генах – быть неблагодарными!
Конечно, ты можешь взять над ними контроль, – в организме каждого бунтаря тонжерра более чем достаточно – ты можешь с легкостью, не моргнув даже, подавить это крохотное восстание, лишив разума эти слабые тела, но…
Кровь тебя успокоит, только кровь.
И никакого им забвения, пусть ощущают себя. Пусть испытывают боль.
Ты убиваешь людишек одного за другим. Подобно гигантским змеям, твои «корни» опутывают их и ломают хрупкие ничтожные косточки. «Корни» с силой пробивают насквозь их плоть и проникают в дыхательные пути, заставляя лица синеть, а конечности беспорядочно болтаться в воздухе, которого им так не хватает. Вскоре все кончено. Ты удовлетворен. Пока что удовлетворен. Ты неспешно возвращаешься в княжеский замок. Но почему-то тебя не оставляет ощущение, что ты забыл сделать что-то важное. Что-то очень-очень важное…
Но что может быть важнее дальнейшей экспансии? Величайшему тебе уже тесно в Мосе, тебя распирает накопленный тонжерр. Скоро ты двинешь дальше. Кий и Тарна, ждите! Разведанные Территории падут пред тобой на колени!..
И тогда ты утопишь их в крови.
Превратишь в одно огромное алое море.
И вместо рыбок в нем будут плавать трупы.
Зрители за твоей спиной хлопают в ладоши. Эти прелестные мальчики и девочки. Твоя армия детей цветов. И как только ты заползаешь в замок, они принимаются растаскивать трупы своих родителей, своих бабушек и дедушек, деток и двоюродных братьев, погибших тебе на потеху на главной площади столицы.

Глава 1
Туда, где весна

Мертвечиной шибало в нос издалека.
А уж стоило подъехать и, спрыгнув с зога, – чуть ногу не подвернул! – подойти ближе…
Фф-у-у! Зил поморщился и куснул обветренную губу, не почувствовав боли. Взглянув на покрытое вязью шрамов и татуировок лицо трупа, он покачал коротко стриженной головой (на висках и затылке волосы были выбриты). В заледеневших небесно-голубых глазах трупа – а еще недавно это тело было молодым берсерком из Кия – застыло недоумение: мол, как же так, почему я, мне ж еще жить да жить.
– Извини, дружище, тебе без разницы уже, а мне еще сгодится. – Зил не без труда стянул с мертвеца куртку-плетенку, украшенную торчащими из нее когтями, шипами и клыками хищных животных. Когда замерзшие пальцы совсем не гнутся, попробуйте поворочать чужое тело, превратившееся в ледяную глыбу.
Дрожа, Зил надел трофей. Столь лютой зимы, как нынче, он не помнил. Мороз был такой, что влага при выдохе осыпалась кристалликами льда, и потому неудивительно, что суккуленты плетенки, не выдержав испытания холодом, не подавали больше признаков жизни, сколько бы он, потомственный леший восемнадцати лет от роду, к ним ни обращался. Даже его особый дар не способен был воскресить куртку. В конце концов, он же не был некромантом… Ну и ладно, лишь бы защитила посиневшие и потерявшие чувствительность спину и бока от пронизывающего до костей ветра.
Не раз, не два и даже не сотню раз Зил пожалел, что свою одежку, в которой огонь и воду и радиоактивный кратер прошел, он отдал тайгеру Фелису вместе с замотанным в нее Главным Активатором. Да, это было необходимо сделать. Да, иначе нельзя было поступить там, на Поле Отцов у неприступных стен Минаполиса, когда армии чистяков и полукровок сошлись в последней битве. Почему необходимо? Да потому что после падения звездолета спасителей от того, как Зил и его верные друзья распорядились бы Активатором, зависела судьба не только всего человечества, но и двух противоборствующих звездных цивилизаций.
Ветер взвыл сильнее, хотя куда уж еще… У Зила заломило в висках. Мозги давно насквозь проморозило – наверное, по весне оттают и вытекут из носа ручейками. Казалось, коснись он своих слегка оттопыренных ушей, они с хрустом отломаются от головы.
Умоляя поторопиться, зог – боевой ящер пяти мер высотой – жалобно всхрапнул. Чтобы сохранить хоть немного тепла, он поджал под себя мощные задние и крохотные передние лапы и, опустившись животом на промерзшую почву, обвил себя длинным хвостом. Прошлой ночью так похолодало, что пар дыхания замерзал, инеем забивая ноздри ящера. Так что Зилу не довелось поспать – он приятно провел время до утра, выдергивая из носа зога сосульки и следя, чтобы лед окончательно не закупорил ему дыхательные пути, иначе зверюга задохнулась бы.
– Потерпи, хвостатый, скоро я тебя подлатаю, – пробормотал Зил, взглянув на зога. – Только выберемся отсюда, только пусть начнется весна.
Оторванные два пальца на левой передней лапе зога и один его глаз леший никак не мог восстановить, но с гнойной раной на груди все было небезнадежно.
К бедру мертвеца-берсерка были привязаны ножны с внушительным тесаком, которым Зил не побрезговал воспользоваться, чтобы срезать с трупа штаны и раскромсать их на зеленые полосы. Ими он обмотал себе шею и голову, оставив открытой лишь узкую полоску для глаз. Еще он чуть разрезал правый рукав куртки, чтобы файер, обвивающий своими тугими мышцами предплечье от кисти до локтя, чувствовал себя свободнее и мог дышать.
– Держи, – Зил передал тесак своему напарнику, альбиносу-говорцу Далю, чтобы тот снял для себя одежду с другого трупа.
Судя по расположению тел – а их было пять, и сидели они лицом друг к другу, – перед смертью берсерки пытались разжечь костер. Какая нелепая кончина для воинов, способных в порыве ярости сражаться, несмотря на полученные смертельные раны!.. Догадка Зила подтвердилась, когда под склоненным к земле берсерком, раздетым говорцом, обнаружились аккуратно сложенные веточки кустарника и пучки сухой травы, которые тут же, стоило сдвинуть труп с места, унесло ветром.
Вдали, прорываясь сквозь свист вьюги, загрохотали выстрелы, и Зилу даже показалось, что он увидел вспышки огня из стволов древнего оружия. Увы, война не закончилась сокрушительным разгромом обеих армий на Поле Отцов. После гибели князя Мора, той еще сволочи, чистокровные отступили. Их разрозненные отряды двинули обратно в Кий, Тарну и, конечно, в Мос, вотчину Мора. А полукровки, вместо того чтобы зализывать собственные раны, не преминули воспользоваться слабостью исконного врага: их передовые группы раз за разом атаковали чистяков, настигая их посреди бескрайней пустоши. Конечно, лютая зима убивала не только истинных людей. Конечно, чистяки оказывали сопротивление и храбро сражались. Но…
– Если так будет продолжаться, полукровки дойдут до Моса. – Даля беспокоили те же думы, что и лешего. Ветер безжалостно трепал его бесцветные волосы, а в радужке альбиноса содержалось так мало пигмента, что казалось, будто зрачков у него вовсе нет. И все же говорца можно было бы назвать красавчиком, если б не глубокий неровный шрам, изуродовавший его смазливое личико. – Тебе, Зил, наверное, все равно уже, но я не хочу, чтобы это случилось, хоть и ненавижу чистокровных, хоть и желаю их полного уничтожения.
– Все равно? Мне все равно? – Леший скрестил руки на груди. Даль намекал на то, что настоящим отцом Зила был полукровка-тайгер, и не простой, а сам генерал Барес, один из управителей Минаполиса, погибший на Поле Отцов от руки князя Мора. – А ты, значит, ненавидишь всех чистяков, да? Так почему тебя заботит судьба какой-то там девки, одной из многих шлюх в княжеском замке?! Ты ж сам говорил, что перепробовал там всех баб, включая женушек Мора, и не испытал при этом ни малейшего удовольствия?!
Когда твоя кожа и так белее молока, трудно побледнеть от гнева, но у Даля получилось.
– Не смей так о ней. Не смей! – Говорец готов был накинуться на слишком уж разговорчивого лешего, он едва сдерживался. А учитывая, что в руке у него был тесак…
– Тише, дружище, тише, – выставив перед собой ладони, Зил чуть отступил. Не потому что испугался, а потому что не желал убивать говорца, в котором еще нуждался. Но как только светлокожий союзник поможет лешему найти в Мосе маму Селену и сестру Даринку, ради спасения которых он исходил и изъездил уже чуть ли не все Разведанные Территории, так сразу их пути-дорожки разойдутся.
Был ли тому виной вой ветра, или усталость и вспыльчивость Даля отвлекли Зила, но он слишком поздно почувствовал опасность. В затылок и в спину ему ударили комья смерзшейся земли. Одновременно раздался щелчок – обычно это последний звук, услышанный тем, на кого напал ранжало, ведь в тот же миг в жертву впивается отравленный шип, торчащий из кончика сегментного, как у скорпиона, хвоста. Полуторамерного хвоста, произрастающего из облаченного в костяной панцирь, как у черепахи, тела. Тактика охоты у ранжало предельно примитивна и потому эффективна: монстр с головой зарывается в землю и, неподвижно сидя там сутками, дожидается добычу, о приближении которой узнает по колебаниям почвы. Когда расстояние между ранжало и жертвой становится достаточным для атаки, он мощными мускулистыми лапами выталкивает себя из засады. При этом в стороны летят комья земли и пыль, как и случилось только что. И если бы ранжало не помешал сильный мороз, превративший слой земли над панцирем в крепкую корку, хоть и треснувшую под его напором, но все же ослабившую и замедлившую атаку, он поразил бы лешего шипом между лопаток. А так Зил тут же ушел в сторону, развернувшись при этом лицом к монстру. Вот в лицо-то ему и метил ранжало – прежде чем рухнуть на землю, монстр успел второй раз щелкнуть хвостом. Зил уклонился, шип чиркнул по обмоткам на щеке, но не разорвал их и не оцарапал кожу.
Извернувшись в воздухе, ранжало ловко приземлился на все шесть лап – и тотчас вновь прыгнул на Зила. На этот раз он просто не мог промазать, а Зил никак не мог уклониться. У него даже не было времени мысленно попрощаться с мамой и сестрой и попросить прощения у бати Лиха, посмертный наказ которого он так и не исполнил. Зил даже не успел смириться со своей неминуемой гибелью.
И хорошо, что не успел.
Сверкнул заточенный металл – это Даль, несмотря на ссору, воспользовался тесаком не только для того, чтобы срезать одежду с очередного трупа, но и чтобы окоротить чересчур дерзкого монстра.
Из отсеченного у основания хвоста ранжало брызнула мерзко пахнущая черная дрянь, окатив лешего. Извиваясь, будто живой, хвост упал ему под ноги, а сам ранжало, вцепившись всеми лапами, повис на новой куртке. Зил брезгливо сбросил с себя безвредного теперь хищника, и его, спешно засеменившего прочь, тут же растоптал подбежавший зог.
Зил открыл было рот, чтобы выразить свою признательность – мол, дружище Даль, ты мне жизнь спас, спасибо, извини, что только что плохо о тебе подумал и хотел распрощаться, – но альбинос его опередил:
– Не стоит благодарности, леший.
Сказано было хлестко, отрезвляюще, со снисходительной ухмылкой.
– Да и я не собирался… – буркнул Зил.
Альбинос наступил ногой на скорпионий хвост ранжало у самого шипа, после чего одной рукой оттянул остальные сегменты так, что обнажились жилы между сочленениями. Ловко, будто всю жизнь только этим и занимался, он поддел кончиком тесака последние три сегмента и сорвал их. Сделав пару надрезов на жилах, Даль обездвижил хвост и протянул его Зилу.
– Пока разлагаться не начнет, можно использовать как оружие. Вроде кнута.
– Спасиб-б…
– Закончим дела в Мосе, леший, – сразу разойдемся.
– Да, поминай как звали. – Зил куснул губу. Лицо под лентами из плетенки начало потихоньку оттаивать, приобретая чувствительность.
– Думаешь, берсерки окоченели до смерти? – Вопрос Даля удивил лешего, ведь причина гибели воинов из Кия была очевидной.
Выдавив из-под куртки жалкие крохи тепла, пуще прежнего взвыл ветер. У Зила зачесалось родимое пятно на левом предплечье, формой напоминающее хищную птицу с распростертыми крыльями. Так всегда бывало, когда ему грозили неприятности. А еще ему показалось, что над пустошью, прямо над ним, верхом на птере пролетели Ларисса с Трастом. Вздор: облака же, и снег метет, не видно ничего далее пары десятков мер… Зог всхрапнул, призвав лешего и альбиноса поскорее взобраться в пристежной карман и двигаться дальше – туда, где не так холодно, туда, где уже весна.
– Вот, смотри. – Даль ткнул пальцем в горло трупу, поделившемуся одеждой с Зилом. – Видишь рану?
Зил хмыкнул. Действительно, на горле берсерка из одной точки на коже расходились три небольших, одинаковой длины лепестка-надреза. Но назвать эту царапину смертельной раной у него язык не повернулся бы.
– И у остальных, – Даль шагнул к следующему трупу. – Эти парни побледнели вовсе не из-за мороза. Их обескровили. Кстати, тебя разве не смутило, что на пятерых воинов всего оружия был только один нож?
Покачав головой, Зил, точно поясом, обвязал себя хвостом ранжало.

* * *

Мандибулы звонко щелкнули.
Брызги голубоватой слизи пополам со сгустками крови вырвались из дыхательных отверстий, их тут же унесло ветром. В легочных мешках захрипело, забулькало – и стало тихо. Птер, несущий двоих чистяков в Щукарцы, умер в паре сотен мер над землей.
Загнала его Ларисса, нещадно бросив наперекор погоде через вьюги-бураны и лютый мороз, вот он и не выдержал. А ведь только-только вырвались из зимы в весну! И лететь еще и лететь… Блестящую в лучах солнца тушу вместе с двумя наездниками на ней по пологой дуге стремительно потянуло вниз.
– Толстый, держись крепче! – безуспешно дергая птера за подвижные отростки с фасеточными глазами на концах, крикнула Ларисса, и Траст обнял ее так, что у девчонки хрустнули ребра. Лицом парень зарылся в россыпь ее мелких светлых косиц, пахнущих дымом и пылью и немного влажных.
Так и не сложив прозрачные, сплошь в коричнево-алых прожилках крылья, мертвый птер врезался в раскисшую землю. Ломая суставчатые лапы, мощным хитиновым телом – длиной все четыре меры, вдвое меньше шириной и в высоту – он прорыл в грязи ров, напоследок опрокинувшись на бок и сбросив с себя чистокровных. И если Ларисса уверенно приземлилась на ноги, чуть изогнув колени в обратную сторону, то Трасту подобная ловкость была не по плечу – он пребольно ударился правым плечом, перекатился на спину, а потом на живот.
– Живы – и хорошо. – Ларисса с досадой пнула обломок сегментной ноги.
Птер на эту шутку никак не отреагировал. В зеркалах его фасеток отразилась башка поднявшегося Траста: рыжая всклокоченная шевелюра, глуповатое лицо, рябое от веснушек и грязи, и торчащие из подбородка волосины, которые давно пора сбрить, а лучше выщипать. Нет, не так должен выглядеть грозный ментал-некромант, не так. Ему бы черную мантию, черную шляпу, черные сапоги, черные…
– Толстый, хватит уже собой любоваться. – Ларисса презрительно скривилась, из-за чего три оранжевые метки-полосы на ее щеке чуть изогнулись. – Надо идти. Если ты немного пошевелишь задницей, завтра к полудню доберемся.
– Детка, ты как себя чувствуешь? – Траст окинул взглядом стройную невысокую фигурку в добротной зеленой куртке, скрепленной с брюками живой плотной вязки. Никаких украшений на одежде не было. Из-за спины Лариссы выглядывало топорище боевой секиры, которую Ларисса отчего-то называла Карой, верной обожаемой подругой. При виде секиры рыжий здоровяк вздрогнул – слишком уж свежи воспоминания о случившемся на Поле Отцов. Траст едва не тронулся от горя, когда лезвие этой самой секиры воткнулось в спину Лариссы. Девчонка тогда со стоном опустилась на бетон, легла на бок и, сказав «Прощайте все», умерла.
Да-да, просто умерла, обычное дело.
А Траст просто воскресил ее, ведь он – некромант, а не свинопас какой-нибудь.
– Так как ты себя?..
– Хватит, толстый! Тебе придется потерпеть. Умерь свою похоть. – Сказано это было с нескрываемой злостью, с намерением обидеть, будто в случившемся с Лариссой была его вина, будто он задолжал ей за то, что она – благодаря ему! – сейчас двигалась и говорила, дышала и мыслила, а не валялась на бетоне куском гниющего мяса.
В такие моменты рыжего некроманта одолевали сомнения. Верно ли он поступил, оживив строптивую, вечно недовольную блондинку? Может, следовало послушаться лопоухого лешего Зила? Тот отговаривал Траста, чуть ли не умолял оставить погибшую девчонку в костлявых объятьях смерти…
Воздух наполнился гудением полчищ насекомых – комаров и слепней, жучар и мух, воспрянувших после зимней спячки, как только пригрело солнце. Вокруг щебетали и ухали разноцветные птички. Снег растаял, наполнив журчанием узкие и широкие русла ручьев. В мелких болотцах шевелились гады и плескалась рыбешка, на зиму закопавшаяся в ил и грязь, а теперь очнувшаяся и спешившая жить, пока опять не станет нестерпимо холодно. Траст прихлопнул слепня, укусившего его за ключицу, и задумчиво посмотрел на раздавленное им крылатое тельце. Жизнь. Всюду жизнь.
А ведь Ларисса, открыв глаза и наполнив легкие первым после смерти вдохом, не сразу поняла, что она мертва. Она ударила Траста коленом в пах и, змеей выскользнув из-под него, схватила секиру. Точно кузнечик, взвилась она в воздух мер на пять, всерьез намереваясь снести ему голову сильным ударом. Он тогда сбивчиво объяснил ей, что вовсе не собирался – хотя и не прочь был при иных обстоятельствах – покуситься на ее девичью честь. В конце концов, у него есть невеста, его прекрасная возлюбленная, с которой он повенчан еще до рождения и с груди которой в знак любви и привязанности он взял блоху после ночи страсти. А что целоваться полез, так это не поцелуи вовсе были, а часть обряда воскрешения, это дар некроманта – интересно, сумел бы он себя воскресить? – подсказал ему, что нужно вместе с его жидкостью передать силу в тело Лариссы, вот он и обслюнявил ей немного губы, самую малость. Ларисса на удивление быстро все поняла и сказала, что ей срочно надо домой, в Щукари, чтобы проститься с отцом, ведь Траст наверняка не знает – верно ведь, толстый? – сколько времени ей теперь отпущено, она в любой момент может превратиться в ходячего мертвеца, вроде тех, что обитают в могильниках времен Третьей мировой.
Трасту ее идея сразу не понравилась. Он прекрасно помнил кулаки ее отца и его наказ никогда не приближаться к Щукарям. Он так ей на Поле Отцов и заявил, как отрезал: «Нет. Никаких Щукарей. Я отправляюсь домой, к мамочке! И ты, детка, со мной!» И Ларисса, конечно, ему подчинилась, ведь он настоящий мужчина, он же у них главный. Именно поэтому, образовав дуос, они словили пирующего падалью птера – трупов вокруг было много-много – и на нем отправились в рыбацкий поселок. Жаль только, птер оказался слабеньким и не выдержал нежного обращения Лариссы… И теперь, оскальзываясь на раскисшей земле, то и дело падая, Траст бежал за девчонкой, прыгавшей с кочки на кочку через болотца и ручьи и нетерпеливо поглядывавшей на него. Если б не его медлительность, она давно бы уже скрылась за горизонтом. Так чего медлила?
Да потому что ей никак без него.
Они крепко-накрепко повязаны.
В животе у Траста громко забурчало.
– Кара, не подведи, подруга! – высоко подпрыгнув и широко размахнувшись, Ларисса швырнула секиру. Со свистом оружие улетело за пригорок мерах в тридцати.
Обливаясь потом и тяжело дыша, Траст догнал-таки блондинку, но она тут же, словно издеваясь, ускакала за пригорок, оставив его одного, однако вскоре вернулась, притащив тушку зайчера, разрубленную пополам.
Одну половину она швырнула Трасту:
– Жри, толстый, набивай брюхо. А то еще загнешься раньше времени.
Он поймал заячью лапу, скользкую от крови, и едва не уронил.
– Мясо сырое. Детка, костерок бы, зажарить, заодно передохнем…
– Мертвецам отдых ни к чему. Так жри. – Ларисса ткнулась лицом в свой кусок и, мотнув головой, оторвала зубами шмат сырого мяса.
На щеку Трасту сел здоровенный комар. Едва не вышибив себе зубы ладонью, рыжий размазал его по коже.
Надо было послушаться лешего.
Надо было!..

* * *

– Хороший день для смерти.
Приветствия звучали со всех сторон, накладываясь одно на другое, смазываясь, превращаясь в невнятный, лишенный смысла шум.
– Пусть умрут наши враги, – шелестело в ответ.
Вытянувшись по стойке смирно у входа в зал заседаний Совета, всем и каждому с издевательской бодростью салютовали гвардейцы-рептилусы. Пройдя мимо, майор Мазарид лишь покосился на них, большего эти лупоглазые жабы не достойны, ведь ни разу не побывали в настоящем бою, только корчат из себя крутых воинов.
– Майор Мазарид, – будто почувствовав его презрение, слишком вяло и едва слышно представили Мазарида, а ведь он был новичком здесь, мало кто знал лично бравого майора, совершившего не один десяток диверсий на территориях, временно подконтрольных чистякам. Но это все ерунда, таких парней, как он, не счесть в вооруженных силах Минаполиса, однако только ему одному удалось… Впрочем, неважно. Он просто выполнил свой долг. Именно поэтому ему оказана честь посетить заседание Совета Наследников.
Честь?!.
Много ли чести в том, чтобы отсидеть зад рядом с древними, смердящими немощью, выжившими из ума старцами в униформе с множеством медалек?! Куда ни глянь – седина и дрожь конечностей, давно потухшие глаза и слюнявые пасти с источившимся гнильем вместо клыков. Да их хороший день вот-вот наступит, но смерти они боятся так, что спрятались под толщей бетона и многослойной брони, продырявить которую не способно ни одно оружие на планете!..
Чувствуя спиной взгляды гвардейцев – их заинтересовал обрубок его хвоста и разгрузка сплошь в пятнах крови, – цокая когтями по бетонному полу, Мазарид прошел к большому круглому столу в центре зала. Едва не промазав – так его шатало, – плюхнулся на первый же стул, отметив, что на спинке его зачем-то висел клетчатый плед.
Вокруг сразу стало тихо-тихо.
Все в зале, а не только гвардейцы, уставились на Мазарида. Кое у кого челюсть отвисла, кто-то громко икнул в наступившей тишине. Чего им всем надо? Майор скрестил лапы на мускулистой полосатой – жаль, не серой – груди.
По правую лапу от него встрепенулся вдруг совсем седой и крохотный, как младенец, пирос. Только что он крепко спал, посапывая и причмокивая, а тут вскочил. Быть может, в прошлом он командовал эскадрильями, уничтожавшими целые поселения чистяков, но те времена безвозвратно миновали, потому что в небо ему уже не подняться из-за начавшегося отторжения крыльев.
– Молодой человек, нельзя так, вы же заняли место генерала Бареса! – бодро протараторил старикашка; в его огромных глазах Мазарид увидел искреннее непонимание и чуть ли не возмущение. – Здесь всегда сидит Непобедимый-И-Неустрашимый! Всегда!
Конечно, надо было встать, извиниться и пересесть. Именно этого все ждали от дерзкого майора, по недоразумению попавшего в зал заседаний. Но извиняться и поступать так, как хотят другие, Мазарид попросту не умел.
Пучки вибриссов над его глазами цвета спелых абрикосов встопорщились и чуть ли не зазвенели от напряжения.
– Генерал Барес мертв, – процедил он, глядя в глаза старцу-пиросу. – Я лично видел его труп. И теперь я вместо него, это мое место.
Старикашка не выдержал первым – он покосился на то, что осталось от правой лапы Мазарида и на продолжающий ее от локтя черный с металлическим отливом протез из легкого, но крепкого сплава. Когда Мазарид злился, из стыка протеза с плотью сочилась кровь. Вот как сейчас. На бетонный пол упала алая капля. Пирос перевел взгляд на грудь и живот майора – на кривой шрам, такой длинный и широкий, что его хорошо было видно сквозь густую полосатую шерсть. Пирос что-то хотел сказать Мазариду, уже открыл рот, но в зал заседаний ворвался новый председатель Совета – полковник Саламан, заменивший на этом посту генерала Корсуна. Председатель был заметно моложе прочих управителей, ощутимо ниже званием, куда более резок и быстр в движениях, и хоть укомплектатор сделал его голубокожим рептилусом, Мазарид сразу проникся к Саламану если не уважением, то чем-то отдаленно напоминающим симпатию.
Появление главного среди равных – в зале заседаний не приняты были обычные воинские формальности – подвигло гвардейцев затворить за ним бронеплиту двери и отвлекло всех (даже старичка-пироса) от Мазарида и злосчастного генеральского стула.
– Хороший день для смерти. Приступим, – не добравшись еще до своего места во главе стола, начал заседание Саламан. Рептилусы обычно гордятся своими роскошными волосами, собирают их в пучки на затылке и перехватывают серебристыми и золотистыми лентами, однако череп полковника был гладко, до голубого блеска выбрит. – Соратники, у нас много дел.
Услышав это, Мазарид воспрянул духом. Он-то здесь как раз, чтобы решить очень важный вопрос!
Увы, его энтузиазм быстро угас.
Заседание началось с обсуждения нынешнего положения дел в столице, резко ухудшившегося из-за погодных условий. Управители долго и обстоятельно спорили и соглашались, а потом опять спорили, но все-таки опять соглашались насчет того, как и где разместить всех, кто прибыл на Поле Отцов накануне, как накормить граждан, как напоить и обеспечить их элементарными удобствами, а потом отправить по месту постоянного жительства. Развести ли всех транспортом или попросить из города самостоятельно? Возможно ли привлечь самоходки, есть ли свободные экипажи? А не лучше ли топливо, которое понадобится для перевозки, сжечь в Минаполисе, чтобы обогреть жилища граждан, ведь, если морозы усилятся или продержатся долго, развозить будет некого?..
Высказаться желали все в зале. Каждый старикан считал своим долгом оторвать дряблый зад от стула и упереть ладони в столешницу так, чтоб были видны пигментные пятна на выцветшей до белизны когда-то голубой коже или проплешины в мехе, а затем, прокашлявшись, проскрежетать и просипеть, пробулькать и прошамкать нечто на заданную тему, начав обязательно издалека, с каких-то воспоминаний многолетней давности, имеющих очень отдаленное отношение к обсуждению. В финале же своей долгой и нудной речи каждый маразматик повторял почти что слово в слово сказанное предыдущим оратором, который в свою очередь выдал такой бред, что просто обязан был тут же сдохнуть в корчах от стыда. Но то ли стыд у стариков атрофировался, то ли исторгаемые их ртами глупости не казались им таковыми, однако, к великому сожалению Мазарида, массовый мор седых идиотов так и не начался.
Когда же заговорили на тему, близкую многим в силу возраста, то есть о похоронных командах для работы на Поле Отцов, о том, какое оборудование понадобится, какой спецпаек им следует выделить, как организовать пункты обогрева, досуг после смен, кому поручить, как вообще организовать эти подразделения, Мазарид покинул зал.
Как-то просочившись через бронеплиты и бетон, он оказался на вершине Полусферы, горделиво возвышавшейся над Минаполисом, лучшим городом планеты, прямо-таки кишевшем наследниками. От неприступного округлого монолита, окруженного рвом и прекрасными мостами, лучами расходились улицы. Стены домов пестрели яркими рисунками и блестели в лучах солнца стеклом окон. Если бы Мазарид умел смеяться, он расхохотался бы, сбегая по выпуклому уклону Полусферы, он надорвал бы себе глотку от переполняющего его счастья, и заболели бы сотрясаемые ребрами и диафрагмой раны, скрытые под широким неровным шрамом. Ему давно не было так хорошо! Его шаги становились все шире и шире.
К краю Полусферы он приблизился, уже преодолевая за раз по пять мер. И от края он метнулся вовсе не вниз, как следовало бы ожидать от тайгера. Расправив отросшие вдруг перепончатые крылья – ну почему укомплектатор награждает ими одних лишь пиросов?! – Мазарид так легко взвился к небу, будто всегда умел это делать. Полосы его меха тут же выцвели, превратившись в серую кожу, которую не прорубить топором, и глаза его цвета спелых абрикосов расширились, заняв половину лица. И это было… отлично, превосходно и ни с чем не сравнимо! Он всегда тайно завидовал ястребкам – так называют пиросов чистяки, – способным порхать в облаках, и вот его мечта сбылась, и белые клубы мчат ему навстречу, ух, ах, и…
Треснули сверхпрочные кости крыльев. С хлопком разорвало под напором воздуха перепонки. С нарастающей скоростью Мазарида потянуло вниз, и он с хрустом и чвяком врезался в крону дерева, сорвался в кустарник под ним и распластался на траве.
Его должно было смять и разбрызгать по округе мельчайшими кусочками плоти, но он чудом остался жив. Со всех сторон Мазарида окружили чистяки. Грязные, мерзкие. Их было много, слишком много, а Мазарид даже не смог подняться. Чтобы не попасть в плен, он решил убить себя. Нет, только не плен, он уже был в плену, ни за что опять!.. У него, как у всякого тайгера, на конце хвоста есть шип, которым он проткнет себе сонную артерию… Только вот беда – Мазарид превратился в пироса, а у пиросов нет полосатых хвостов!
Мерзкие чистяки гоготали, глядя на него. Над ним склонилась бородатая рожа, и он плюнул в нее. Тогда его схватили и принялись медленно пилить ему лапу, ту самую лапу, которую он уже потерял в плену после того, как ему отрубили хвост!..
Едва не упав со стула, Мазарид проснулся – кто-то дергал его за протез.
– Молодой человек, вы удивительно похожи на досрочно покинувшего нас генерала Бареса, – старикашка-пирос прошептал это быстро-быстро, будто опасался, что его прервут. – Просто невероятно похожи: жесты, манера держаться, даже голос.
– Все наследники похожи, все мы братья, – говорить со старым маразматиком не хотелось, но и оставить без внимания его бредовые домыслы Мазарид не мог. А то еще начнет трепаться направо и налево об удивительном сходстве, тем компрометируя прекраснейшую мать Мазарида и его благороднейшего отца, который еще до рождения сына погиб, выполняя задание в землях чистяков.
Майор Мазарид принадлежал поколению наследников, в котором не родилась ни одна женщина. Ему давно следовало добыть себе за границей самку для размножения, но он все оттягивал исполнение этого постыдного обязательства. Его передергивало от одной только мысли о совокуплении со столь мерзким созданием, как чистокровная самка. Лишь когда падут Мос, Кий и Тарна, Мазарид выберет приемлемое вместилище для вынашивания своего ребенка.
– Майор, хочешь высказаться? – полковник Саламан внезапно навис над Мазаридом. Лысина его гневно блестела, мигательные перепонки то и дело накатывались на зрачки и тут же прятались в уголках глаз. – У нас тут не казарма, а заседание Совета, майор. Мы собрались тут не дрыхнуть в тепле, а чтобы принять решение по множеству важных вопросов, а ты!.. ты!..
Из соединения протеза с рукой закапало. Мазарид медленно поднялся, уронив при этом со спинки стула плед, чем вызвал возглас всеобщего возмущения.
– Важные вопросы? – Майор звонко щелкнул клыками. Демонстративно не замечая полковника, он обвел враз утихнувший зал взглядом, полным неистовой ярости. – Доставать ли консервы из складских закромов – это для вас важный вопрос?! Или сколько койко-мест организовать и сколько передвижных сортиров собрать?! – Он громко втянул воздух. На пол полилась алая струйка. – Ваши когти затупились. Мозги заплыли жиром. Мы потерпели сокрушительное поражение, когда звездолет спасителей рухнул на Поле Отцов. Расклад сил на планете должен был измениться в нашу пользу, а что получилось в итоге? Наша армия наполовину уничтожена. Мы понесли огромные потери! Таких потерь у нас не было со времен Третьей мировой! У нас до сих пор нет Главного Активатора, благодаря которому мы должны были обрести свое предназначение. Мало того, причастные тайно покинули Минаполис, вероломно утаив от нас Активатор и тем самым предав заветы и чаяния многих поколений наших предков! Эти твари, не достойные зваться наследниками, как сквозь землю провалились, будто в воздухе растворились! И вместо того, чтобы найти и покарать беглецов, команду генерала Бареса, вы занимаетесь совершенно никчемными делами!..
Окончание его речи утонуло в возмущенных криках.
Кровь лилась на пол ручьем, перед глазами все плыло и качалось. Мазариду надо взять себя в руки. И в прямом смысле тоже. Опустившись на стул, он сунул коготь в сочленение плоти с протезом и нажал на клапан, который стравливал лишнее давление из системы. Слюнявые клыки, искаженные старческие морды, крики и топот… Он больше ничего этого не видел и не слышал, все это для него больше не существовало. Скрипя клыками, он боролся с накатившей тошнотой.
– Ну что, майор, пришел в себя?
Мазарид размежил веки. В просторном круглом зале остались только он и Саламан, который расселся прямо на столе рядом с ним.
– А где… – Мазарид поперхнулся, закашлялся.
– Сборище старых маразматиков? Это хотел сказать? – Саламан склонил лысую голову к плечу. – Проснись уже, майор, заседание закончилось, уважаемые соратники разошлись.
– Не спал двое суток, вот и сморило… – брякнул Мазарид и почувствовал себя неловко, ведь никогда еще ни перед кем не оправдывался.
– Наслышан о твоих подвигах, майор. Это ты остановил разброд и шатания на Поле Отцов после падения звездолета и гибели генерала Бареса, когда старые маразматики – да, майор, лучше не скажешь, – только глазами хлопали. – Саламан часто-часто заморгал мигательными перепонками. – Безжалостно, будто трибунал отменили, – не боишься трибунала, да, майор? – ты пресек массовое дезертирство, лично казнив без малого три десятка трусов. И это ты, сколотив из разрозненных остатков наших войск мобильные ударные группы, отправил их вслед за отступающими силами противника.
Между висков Мазарида зазвучало: трибунал, трибунал, трибу-у-унал…
Он тяжело задышал:
– Чтобы ни один чистяк не вернулся домой! Чтобы все легли костями от Минаполиса до Моса, Тарны и Кия!
– А за мобильными группами ты выдвинул полевые кухни и интендантов.
Трибунал, трибу-у-у…
– Чтобы побольше наследников вернулось домой после победного похода.
С трудом прорываясь через сцепленные челюсти, голос полковника зазвучал гулко.
– Ты, майор, проявил личное мужество на поле боя. Как же без этого, да, майор? И ты попытался проникнуть в звездолет, совсем дурак, самоубийца… – Тут полковник сделал паузу, ожидая комментария от Мазарида. Не дождался, продолжил: – Самоубийцы нам не нужны, майор. От самоубийц мы избавляемся. Поэтому…
Только Саламан прикажет ему сдаться – трибунал! – Мазарид вырвет ему кадык и срежет бритвами-когтями мигательные перепонки, которые так раздражают. Ну сколько можно подмигивать?! Мазариду терять нечего. Сначала усечение в правах за плен, потом обвинение в уклонении от размножения, теперь вот угрожают трибуналом за превышение полномочий!..
– Поэтому, майор, есть для тебя особое задание. – Полковник оторвал стальные когти Мазарида от своего горла. Если он не почувствовал, как из проколов по его голубой коже потекла кровь, у него высокий болевой порог. Невозмутимо, чуть с хрипотцой, полковник продолжил: – В Совете поговаривают, что Главный Активатор и исполнение Великого Плана не есть благо для нашего народа. Напротив даже – абсолютное зло. Поэтому многие вздохнули с облегчением, узнав, что Активатор мы не получили и ответственные за это покинули Минаполис.
– Жалкие предатели! Ничтожества!
– Запомни имена предателей, майор, которых тебе приказано настигнуть: пирос Шершень и рептилусы Хэби и Шацу. Последний был личным адъютантом генерала Бареса.
– Рептилусы?.. – Мазарид презрительно скривился.
Лицо полковника окаменело, змеиные глаза стали холодными, и даже голубая лысина гневно блеснула.
– Если неприязнь к наследникам моего вида поможет тебе, майор, справиться с заданием, я не возражаю.
Мазарид лишь ухмыльнулся в ответ.

* * *

Плотный свинец облаков вдруг прохудился у горизонта.
Не было – и вот вам брешь, от которой быстро-быстро зазмеились трещины. А там уж ветер смял и раздробил тучи. Прорвавшееся наконец солнце прижгло белесый рыхлый гной, выступивший на коже огромного бетонного поля. Гной этот, плавясь, заструился ручьями меж трупов, которые, как подснежники, проклюнулись из сугробов. Потек гной под колесами раскуроченных и уцелевших самоходок, от горячего дыма которых осталась лишь жирная копоть на выхлопных трубах. Кипяток в их котлах, превратившийся в лед, теперь снова становился водой.
Зима стремительно капитулировала. Если б у зимы были руки, она задрала бы их над своей морозной башкой.
Обугленное тело Сыча, лучшего из следопытов, черной головешкой лежало поверх трупа князя Мора. Но вот оно дернулось, зашевелилось, заставив отпрянуть от него молодого птера, который вразвалочку подошел к нему. Проскрежетав мандибулами, птер попятился и, отойдя на безопасное расстояние, взмыл в небо.
Зог четко выполнил команду, которой его обучил Сыч.
Да, это было непросто. Да, Сыч потратил много месяцев на то, чтобы вбить в тупую башку ящера простейшие движения. Да, для обучения постоянно нужны были свежие трупы, потому что весной и в летнюю жару мертвецы быстро начинали смердеть, чем не только раздражали Сыча, но и привлекали падальщиков и людишек. Последние задавали слишком много вопросов, становясь в итоге очередными трупами для тренировок. От зога всего-то требовалось взять хозяина, когда он перестанет подавать признаки жизни, и отнести до ближайшего человека, можно мертвого недавно, а если живого, то лучше бы его убить, потому что трупы не оказывают сопротивления, когда их разбирают на органы. А остальное – уже не забота ящера.
Да, Мститель настиг Сыча на Поле Отцов и, погибнув сам, едва не убил свою жертву. Едва – потому что с Сычом не так легко справиться.
Совсем мальчишкой он выжил среди бесконечных льдов, никогда не знавших весны, и сумел добраться до Разведанных Территорий. Из своего детства он помнил немногое: ослепительный свет, бубнящие голоса и – главное! – вспышки безумной боли, от которой корежило все тело, из-за которой он орал так, что почти сразу срывал голос и мог только сипеть, поэтому ему не затыкали кляпом рот. Так бывало, когда родители отрезали ему пальцы или выкалывали глаза. Еще они рубили ему руки и кромсали скальпелем живот. Папа и мама потом перевязывали его, чтобы не истек кровью, отстегивали ремни и относили его к себе в комнату. Когда боль уходила, они давали ему конфету и позволяли играть. У него была любимая игрушка – тираннозавр. А потом отрезанный палец обязательно отрастал, зрение восстанавливалось, дыры в животе как не бывало. Он терпеть не мог этого. Лучше уж с дырой в пупке и совсем без рук, потому что когда он опять становился здоровым, родители возвращались, а с ними возвращалась невыносимая боль. Они называли это экспериментом. Он плакал, умоляя их больше не делать с ним такое, а они досадливо морщились и, кривя лица, переглядывались, будто испытывали брезгливость и разочарование из-за его слез и глупых просьб, мешающих им нормально работать. «Сын, ну как ты не понимаешь?..» Его звали тогда вовсе не Сычом, это имя ему дали после, когда на невольничьем рынке его приметил и купил мастер следопытов.
О том, что с ним было дальше, до того, как мастер отправил его в мир, обязав десять лет уплачивать за свою науку десятину, Сыч любил вспоминать еще меньше, чем о пытках в лаборатории.
Его закопченные зубы впились в слегка оттаявшую плоть Мора. Нет, он вовсе не собирался утолить так голод. Сыч был одним из первых проектов Создателя, весьма удачным прототипом, обладающим поразительной способностью к регенерации. По задумке Создателя солдаты, получившие на поле боя ранения, – вплоть до смертельных! – должны были самостоятельно пересаживать себе органы доноров, то есть вражеских бойцов, чем Сыч сейчас и намерен был заняться.
Создатель… Создатель просто забыл о своем первенце, у Создателя было много важных дел, лишь поэтому Сыч обрел свободу.
Голова Мора почти отделилась от тела, ее соединяла с ним лишь тонкая полоска кожи. Обожженные ломкие пальцы Сыча вцепились в белесые волосы князя, корни которых были чернее крыла ворона, как и зрачки промерзших насквозь глаз владыки Моса. Кожа его была удивительно смуглой – солнце пригрело, снег растаял, побежал по лицу Мора ручейками, смыв пудру. А ведь у всех чистокровных глаза серые, голубые, изредка зеленые, и кожа у всех чуть ли не молочная, и волосы светлые или рыжие. Это из-за того, что в Третьей мировой боевые вирусы убили всех кареглазых и темнокожих.
Сыч выдернул зубы из плеча Мора. Проведя обследование – анализаторы вживлены в его клыки – он решил, что правильней пересадить то немногое, что осталось от его собственного мозга, в княжью башку, в которой и при жизни было слишком много пустот, а уж после смерти… Ну и зубы еще, конечно, куда ж без клыков?
Процесс пересадки и регенерации поврежденных тканей занял почти сутки.
Когда Сыч вновь обрел зрение и взглянул на свою руку, вместо привычного файера он увидел кисть, обтянутую перчаткой из черной кожи. Приподнявшись на локтях, он осмотрелся. Куда ни глянь – ни деревца, ни кустика, ни пожухлой травы. Бетон Поля Отцов был столь прочен и монолитен, что за него не могли зацепиться семена и корни. Ни пылинке, ни песчинке здесь не удержаться под напором ветра.
В сросшемся горле пересохло. Много из него, еще недавно чужого, выплеснулось алой жидкости, очень много. Ну где же, где?.. Взгляд Сыча зашарил в поисках глиняной бутылочки, с которой он не расставался. Как бы между прочим он наклонился к лежащему рядом трупу тайгера и поднял с его седой полосатой груди солнцеочки.
И замер.
Зачем он, следопыт Сыч, это сделал? Зачем ему солнцеочки?!
Это желания, мысли и остатки разума князя, доставшиеся ему вместе с телом, понял Сыч. Плохо. Князь и дня не мог прожить без глотка настойки пыльцы Древа Жизни. Его плоть отравлена ею от ногтей ног до кончиков волос на затылке. Да и никакая это не настойка пыльцы, а разведенный в спирте тонжерр… Сам того не заметив, Сыч надел солнцеочки, он ведь искал  обожаемую Кару. Невидимый обычным людям след ее присутствия становился все менее ощутимым. Надо поспешить, пока след полностью не развеялся. Пошатываясь – еще не привык к новому телу – и поскрипывая сапогами из черненой кожи рептилуса, Сыч двинул в сторону границы между землями полукровок и чистяков.
– Потерпи, Кара, скоро мы вновь будем вместе. Прости, что не уберег тебя.
Он знал: Кара его слышит, какое бы расстояние их ни разделяло. Они ведь столько пережили вместе, они точно муж и жена. Она никогда ему не изменяла, не изменила и теперь, когда их насильно разлучили. К тому же он чувствовал нестерпимое желание вернуться в Мос и понимал, что желание это исходит от остатков сущности князя.
Это может стать проблемой.
Серьезной проблемой.

Глава 2
Как настоящий мужчина

Лапы подогнулись, и зог рухнул на бегу.
Уткнувшись клыкастой мордой в землю, ящер содрал пару мер дерна, не меньше. Вздыбившись и тут же опустившись на молодую траву, задрожал его хвост. Глаза закрылись, дыхание стало неровным, хриплым. Хорошо хоть не перевернулся, когда упал, а то уж точно задавил бы собой наездников.
– Да чтоб тебя! До Моса оставалось полдня пути! – кряхтя, альбинос Даль соскользнул со спины боевого ящера. Его обмороженные суставы распухли, так что двигался он неуклюже.
Ну да и леший нынче не намного ловчей.
Ничего, вот разведут костерок, заварят бодрящей травки… И зогу надо промыть рану да залепить целительным зельем, весна ведь уже, тепло, зелено вокруг. Но раскутаться Зил все еще не решался – не потому что боялся внезапного снегопада, а потому что с тех пор, как наступила весна, уж очень в воздухе было звонко от комаров и слепней. Правда, едва зог упал, они все куда-то пропали…
– Верно, хвостатый. Пора сделать привал – Леший провел ладонью по мелко-мелко дрожащему боку ящера и, велев Далю нарубить тесаком сухих веток кустарника, двинул на поиски нужных трав.
Далеко ходить не пришлось. Вскоре вернувшись с крупной сухой тыквой и зелеными, рассыпающимися в пыль пучками трав, он соединил два вида растений, никогда не произрастающих рядом, и хорошенечко растер их между ладонями. Эфирные масла, выделяемые этими травами, вступили в реакцию – и вспыхнул огонь, едва не опаливший Зилу пальцы.
У альбиноса аж челюсть отвалилась, когда он это увидел:
– Как ты это сделал?
– Я же леший, у меня дар, – почесав родимое пятно на руке, Зил подкинул в огонь нарубленных веток. – Я заговорил траву, вот она и загорелась.
Взяв у обалдевшего Даля тесак, он разрезал тыкву пополам и, выковыряв из нее семена, прогулялся с половинками к ближайшему ручью, где сначала их хорошенько обмазал глиной, а затем наполнил водой. Получившиеся горшки он поставил на огонь. В один бросил сбор трав для бодрящего отвара, а во второй – для лекарства зогу.
Когда бодрящий отвар вскипел и, снятый с огня, чуть остыл, Зил протянул глиняно-тыквенный горшок Далю:
– Пей, дружище. Полегчает, боль из суставов и костей уйдет. И зубы твои болеть перестанут…
На Поле Отцов ратники Мора не только хорошенько намяли бока мятежному рабу-альбиносу, но и надолго – если не навсегда – испортили ему обаятельную улыбку.
– Ты первый. – Даль скрестил руки на груди.
Вот тебе и союзник!.. Куснув губу – неужели альбинос всерьез думает, что Зил задумал его отравить? – леший хорошенько отхлебнул из горшка. И, чуть помедлив, еще отхлебнул. И облизнулся. Вкус у отвара был насыщенный, пахло от него душицей, чабрецом и мятой. Во рту стало свежо, от желудка к конечностям и голове заструилось приятное сонное тепло. Второй раз предлагать он не стал, поставил горшок на землю так, чтобы не перевернулся, а сам занялся снадобьем для зога. Травы, соцветья и корешки следовало хорошенько выварить, постоянно помешивая, пока вода полностью не испарится, а затем растереть их в вязкую однородную кашицу.
Когда он закончил, в горшочке с бодрящим отваром осталась лишь трава на дне, а чрезмерно бледное от природы лицо альбиноса раскраснелось.
Вывалив на ладонь горячую буро-зеленую кашицу, Зил подошел к хрипло дышащему зогу.
– Ну что, хвостатый, будем тебя лечить. Давай-ка ложись правильно.
В пути их связь окрепла. Чтобы заставить зога подчиняться, уже не требовалась «птица». Со стоном ящер перекатился на бок, чтобы леший без труда мог добраться до гнойной раны на груди. В разрыве плоти белела кость. Зил протянул руку, чтобы втереть туда кашицу – снадобье должно оттянуть гниль и восстановить пораженные ткани, – но, так и не коснувшись зога, замер.
У краев раны под воспаленной красно-белесой кожей что-то шевелилось. И не только у краев, но и везде под кожей тут и там вздувались волдыри, под которыми происходило какое-то движение, сопровождавшее странным звуком – то ли гулом, то ли жужжанием.
«Птица» зачесалась так, что захотелось оторвать себе руку.
– Беги! – рявкнул леший.
К счастью, на этот раз Даль не скрестил лапки на груди и не потребовал от него первым сделать шаг – Даль вскочил и понесся по равнине так, что ему позавидовал бы молодой зайчер, куда только подевалась неуклюжесть из-за распухших суставов. И выбрал он верное направление – к небольшой роще, зеленеющей иголками в сотне мер западнее.
Зог засучил лапами и захрипел.
В глазах его было столько боли, что Зил не смог его сразу оставить, и это едва не стоило ему жизни. В брюхе ящера забулькало, заурчало. Из раскрывшейся клыкастой пасти, пузырясь, хлынула кровь. Тушу подбросило и затрясло. Но главное – за считаные мгновения ее раздуло чуть ли не вдвое!..
И вот тогда Зил побежал так быстро, как мог. Даже еще быстрее.
Он почти догнал Даля, по красному лицу которого катились крупные капли пота, а бесцветные глаза стали круглыми, когда туша зога с громким хлопком взорвалась. То, что распирало ее изнутри, нашло выход, порвав плоть на тысячи кусков, разломав кости и разбросав кишки вокруг, едва не попав в лешего и говорца.
На бегу уворачиваясь от окровавленных кусков плоти, Зил обернулся. Над тем, что только что было зогом, поднялась постоянно меняющая свои очертания туча. Да уж, поздно леший решил заняться здоровьем ящера. Впрочем, он все равно не смог бы спасти зога, потому что в его рану отложила яйца самка васпа, оса длиной в полтора указательных пальца лешего. Из тех яиц вылупились личинки, которые с удовольствием принялись жрать боевого ящера изнутри, взамен наполняя выеденные в его теле полости исторгаемыми ими газами, а уж затем личинки превратились в молодых ос, которые пожелали выбраться наружу. А новый рой всегда очень голоден и готов сожрать все, что попадется на пути. Вот почему исчезли насекомые, вот почему замолчали птицы и в траве не видно ящериц и сусликов!..
Загудев вдвое громче, рой качнулся вслед за беглецами.
– Быстрее! Это васпы! – Зил и не знал, что умеет так быстро бегать.
Полосатые желто-черные васпы рождались роем и до конца жизни были роем. Цепляясь за лапы друг друга, они соединялись в многокиломерные цепочки, проносящиеся над пустошью в поисках самой легкой добычи – падали. Однако, проголодавшись, васпы нападали на все живое и в преследовании добычи проявляли поистине необъяснимую настойчивость. Батя Лих рассказал однажды Зилу историю о том, как васпы загнали зайчера в озерцо и кружили над ним, заставляя его то и дело нырять, целые сутки. За это время на водопой к озеру приходили десятки животных, которыми рой не заинтересовался. В итоге обессилевший и оголодавший рой погиб и осыпался в воду, так и не дождавшись давно утонувшего зайчера…
Даль чуть отстал. От рощи уже ощутимо пахло хвоей, на деревьях можно было рассмотреть каждую иголочку. Зила влекло к роще со страшной силой – невидимые для прочих нити, связывающие лешего с деревьями, натянулись. Так роща помогала ему быстрее переставлять ноги, ведь он был для нее своим.
Гул приблизился уже настолько, что казалось, васпы гудят в полумере за спиной Зила. Он почувствовал неприятное давление на правое предплечье, в нос шибануло запахом дыма. Это файер, посмертный подарок Сыча, дал о себе знать.
Точно! Файер!
Рискуя оступиться и подвернуть ногу, Зил обернулся и поднял руку, обвитую жгутами чужих мышц. Брюхо огнедышащего расперло, так что самое время ослабить давление на его кишечник. Пальцы сами сжались в кулак, ногти врезались в ладонь. Файер тут же сильнее сдавил предплечье и дополнительными жгутами мышц, до того втянутыми в тело, коснулся кончиков пальцев Зила, намекая, что пора бы пошевелить мизинцем, средним пальцем и сразу же, не медля, согнуть указательный. Зил так и сделал – и файер тотчас раскрыл пасть, предварительно клацнув передними резцами, из-за чего возникла искра, которая и подожгла все исторгнутое огнедышащим. С шипением из его глотки вырвалась струя огня и, едва не зацепив приотставшего Даля, источая при этом смрад, метнулась навстречу рою. И рой рассыпался, отдельные васпы метнулись в стороны. Какую-то часть их сожгло, но далеко не всех. Однако беспорядочное метание васпов чуть задержало их атаку, позволив Зилу и Далю добежать до рощи и скрыться под хвойной сенью, среди замшелых стволов, сочащихся душистой смолой. Петляя между деревьями, Зил лихорадочно пытался придумать, как им дальше быть, как избежать нападения роя, который наверняка уже вновь сформировался и продолжил преследование. Спрятаться? Но куда? Зарыться в толстый слой палой хвои под ногами?..
Даль перепрыгнул через сухой поваленный ствол – и едва не врезался в мальчишку, вдруг возникшего перед ним. Вот не было тут никого – и вот точно из-под земли выскочил наглый малец, который специально, что ли, под ноги бросился. Причем не ребенок же бессловесный, только-только агукать научившийся, а парень лет двенадцати, не меньше, уже соображать должен, что на пути у взрослого вставать себе дороже. Быть может, столь нагло и безрассудно он себя повел из-за того, что волосы и ногти его поросли мхом и вся кожа отдавала зеленцой?..
– Эй, ты откуда здесь?! – Даль схватил мальчишку за плечи. – Беги! Васпы! Рой!
Напрасно говорец с ним так. Ему самому следовало бежать от мальчишки, потому что тот был не совсем обычным ребенком. Совсем-совсем необычным. И этот необычный ребенок вырвался из объятий Даля и прямо в бесцветные глаза швырнул ему целую пригоршню зеленой пыльцы. Даль схватился за свое лицо, взвыл, закашлялся.
Гул васпов наполнил собой рощу. Бежать дальше было бессмысленно – если уж голодный рой ринулся за тобой, везде настигнет. Зил остановился, шумно вздохнул и, закрыв глаза, обернулся. От каждой веточки в роще, от каждой иголочки протянулись к Зилу, ко всем частям его тела бледно-зеленые нити, много-много нитей. Выбрать нужные проще простого для потомственного лешего, дар которого день ото дня становился сильнее. Без стеснения Зил попросил  нужные деревья и ветви, как бы дернул за их нити. И заскрипели, наклоняясь, стволы. И ветви когтистыми лапами вцепились в рой, схватили его, сжали насекомых иглами. Еще немного и…
От удара сзади в поясницу леший упал на колени. Тело обожгло резкой болью. Откатившись, он увернулся от второго удара – и понял, что потерял связь с рощей. Ветви деревьев вот-вот отпустят рой, и уж тогда ему и Далю долго не прожить. А ведь это альбинос напал на него! Все лицо Даля было измазано зеленой пыльцой, он не владел собой, он подчинялся хозяину тонжерра, был послушной игрушкой. Даль навалился на Зила, ударил его лбом в нос. Хрустнуло, брызнуло. Но Зилу было не до того, он сумел выпростать из-под альбиноса руку с файером за миг до того, как роща отпустила бы рой. Зил пошевелил безымянным пальцем, и огнедышащий выплюнул из себя пузырь, который с грохотом – аж уши заложило – лопнул так, что поломало и смяло, охватило жарким пламенем половину рощи вместе с захваченным ею роем васпов. От роя, кстати, не осталось даже лохмотьев пепла!..
Взрыв оглушил зеленокожего мальчишку, ошеломил его – малец так и застыл на месте с широко открытыми глазами и ртом, – а заодно затих и Даль, подчиненный с помощью зеленой дряни.
Спасибо знаниям, благодаря «птице» полученным от Фелиса и от генерала Бареса, – хлестким выверенным ударом в висок, так чтобы не убить и не покалечить, Зил лишил альбиноса сознания. Аккуратно убрав его с себя, он тут же бросился к мальчишке, пока тот не пришел в себя и не предпринял еще чего нехорошего. Из-за того, что леший воспользовался даром, его слегка пошатывало, движения были неверными, все сильней подташнивало, и запахи – запах гари особенно! – казались слишком уж яркими.
Увидев спешащего к нему лешего, по затылок замотанного зелеными лентами, мальчишка очнулся, в глазах его появилось осмысленное выражением.
– А-а-а! – заорав от страха, будто обычный ребенок, он припустил прочь.
– Стой! – позади Зила все пылало, впереди плыло, подернувшись черно-багровой пеленой. Зацепившись за корень, торчащий из земли, он упал. Ах, чтоб тебя!.. Тут же встав на четвереньки, он сорвал с поясницы хвост ранжало и швырнул его вслед мальцу, не особо надеясь на успех. Однако напрасно он был столь низкого о себе мнения. Знания и навыки, приобретенные вместе с базовой активацией, оказались полезны – свистнув в воздухе, хвост хлестко ударил по лодыжкам юного беглеца и, обвившись вокруг них, повалил его. Добравшись до парня, тщетно пытавшегося снять с себя хвост, Зил не пожалел полосу плетенки, чтобы связать своему пленнику руки за спиной. При этом пленник грозил ему страшными муками и источал удушающий запах тонжерра – отвратительную смесь из ароматов тины и роз.
Умоляя простить его за пожар – огонь полыхал вовсю, грозя спалить дотла все до последней шишки, – леший оттащил на безопасное расстояние от рощи еще не пришедшего в себя Даля. Поклявшись отомстить за гибель растений, которых он чувствовал, с которыми был заодно, Зил положил говорца – вроде не толстяк, а тяжелый! – неподалеку от трупа крупного птера, явно рухнувшего из поднебесья на землю и изрядно вспахавшего дерн. Почему именно возле трупа? Чутье подсказывало Зилу, что так надо. Туда же он притащил и мальчишку, который поначалу отчаянно сопротивлялся и, шипя, норовил пнуть лешего в колено, а потом сменил тактику, стал покладистым и принялся упрашивать отпустить его, ведь он не просто какой-то там ребенок, а помощник великого Родда, нового повелителя Моса.
Зил вздрогнул, услышав имя колдуна, от встречи с которым у него остались не самые приятные впечатления.
– Великий Родд захватил не только столицу, но и значительную часть княжества. Уж я знаю, о чем говорю, я, как настоящий мужчина, помогал ему. Я и такие, как я. Мы называем себя детьми цветов. – У парня были большие оттопыренные уши. А еще он смешно надувал щеки и выпячивал худую грудь, поросшую желтыми и розовыми цветами. Корни растений брали жизненные соки у него прямо из-под кожи. Он хотел выглядеть взрослым и грозным, но у него не очень-то получалось. Однако Зила не обманула его хлипкая внешность и то, что мальчишка связан, ведь недавно леший уже встречался с подобными существами в логове колдуна Родда неподалеку от рыбацкого поселка Щукари. И этот малец был, похоже, из недавно обретенных адептов колдуна, раз он не узнал Зила. Да и насаждения на коже у него появились недавно и сильно чесались – вон как ногтями кожу расцарапал.
Пока мальчишка рассказывал о том, как это здорово – стать взрослым и присоединиться к замершей неподвижно толпе граждан, покрытых от головы до пят зеленой пыльцой тонжерра, толстым-толстым слоем пыльцы (при упоминании тонжерра глаза мальца мечтательно закатывались), Зил, не пожалев воды из фляги, пучком травы тщательно стер с лица Даля зеленый налет, промыл ему глаза и нос и заставил альбиноса выблевать все лишнее, что попало ему в рот.
Замершая толпа, тонжерр… Так вот в чем причина, вот кто виноват – колдун Родд! Перед глазами лешего отчетливо встала картинка, показанная ему говорцом: зеленые люди в центре столицы, и с ними Даринка.
Вновь обретя власть над собой, Даль с тесаком в руке убрался подальше от мальца – встал по другую сторону дохлого птера и уже оттуда с омерзением прислушивался к речам послушника Родда.
– Как настоящий мужчина, я добровольно примкнул к новому хозяину, когда узнал, что князь Мор убит. Так что и благодаря мне над огромными территориями скользит зеленый туман тонжерра! – Малец говорил с воодушевлением, искренне. – Наш хозяин Родд даст всем нам счастье, своей силой он подарит нам стабильность, он защитит нас от болезней – надо только подчиниться ему и всем сердцем возлюбить его, быть признательным ему за то, что он сделал.
Тонжерр почему-то не действовал на детей, Зил заметил это еще в Щукарях. Так что Родду пришлось приложить немало усилий, чтобы овладеть детскими умами не с помощью пыльцы, а личным убеждением. Впрочем, разве так сложно обмануть ребенка, родители которого бездумно маршируют по твоему приказу и полностью зависимы от тебя?..
– Как ты оказался в роще? Зачем ты здесь? Ты ведь из Моса, верно? – прервал Зил поток хвалебных речей во славу великого Родда.
Чуть помедлив, мальчишка, очевидно, решил, что не выдаст военную тайну, если немного пооткровенничает с теми, кто, конечно же, после его искренности радостно примет власть доброго и справедливого хозяина, спасшего обезглавленную столицу от разброда и беспорядков.
– В роще я отдохнуть решил. Жарко, в тенек захотелось. А тут вы. Вот я и, как настоящий…
– Как тебя зовут, дитя? – спросил вдруг Даль.
Малец с удивлением посмотрел на него.
– У нас нет имен. Мы – одно целое с хозяином нашим.
Даль покачал головой и зачем-то отрубил тесаком кусок прозрачного крыла птера.
– Великий Родд отправил нас в города и поселки своей страны, чтобы нести весть о нем и чтобы помогать еще не познавшим истины обрести его любовь и благосклонность. – Мальчишка выразительно посмотрел на мешочки из промасленной кожи, шнурами закрепленные у него на поясе, а затем на говорца, который, хекнув, отрубил еще один кус крыла. От пылающей рощи нестерпимо тянуло гарью. Зилу хотелось уйти отсюда, но сначала нужно было дослушать мальчишку. – Великий Родд поручил нам собрать сведения о том, что происходит в окрестных с Мосом селениях, и доложить ему.
– Разведка, значит, и вербовка. – Даль приложил кус крыла к своему лица. – В одной только столице новому тирану тесно. Ему все княжество подавай. А лучше – все Разведанные Территории.
Зилу было без разницы, кому достанется власть над княжеством и прочими землями. Не будучи убеленным сединами мудрецом, он все же прекрасно понимал, что ни одному управителю никогда не суждено стать хорошим и справедливым, такова уж природа любой власти. Но к Родду, захватившему Мос, у него был личный счет. Потому что напрасно колдун поработил сестренку лешего, ой напрасно. За свой проступок зеленобородому придется ответить по полной и с довеском.
…Даринка – с головы до ног вся зеленая – стояла в той застывшей толпе на площади. И лоза оплела ей ноги и обхватила кольцом-удавкой тонкую девичью шею… 
Зил мотнул головой, прогоняя жуткое видение. Кулаки его сжались сами собой. Лучше бы пособнику Родда вести себя покладисто, а то леший не посмотрит на юный возраст.
– Так ты, дружище, возвращался в Мос? Собрал уже сведения, да? – Зил наклонился к парню, потрепал его за мочку уха, а затем снял у него с пояса кожаный мешочек.
Малец неуверенно – подбородок дрогнул – кивнул.
– Ну и отлично. Мы с тобой пойдем. Ты проведешь нас в город. Городские ворота ведь охраняются? – Даль правильно понял, к чему клонит леший. – А то мы дороги не знаем, паролей секретных тоже не знаем. А страсть как хочется посмотреть на благоденствие в столице. На ваше счастье, – говорец коснулся пальцем лезвия тесака – на пальце выступила кровь – и подмигнул мальцу.
Тот громко сглотнул, уши у него стали пунцовыми.
– Примите хозяина в себя, поклонитесь ему – и вас впустят в Мос.
Да, уши у мальца выдающиеся. Эдакие лопухи. Всю свою жизнь леший стеснялся своих ушей, чрезмерно больших и оттопыренных, привлекающих внимание взрослых и девчонок. И если первые беззлобно подшучивали над Зилом, то вторые хихикали и указывали на него пальцами. Но этот малец и его ушища!.. Задумай парнишка пробежаться по луговнику, насшибал бы своими ушами сотню-другую бабочек и травмировал бы столько же стрекоз и мелких жучар. А покрути он головой, поднимется ветер. Князь Мор, будь он жив, обязательно взял бы мальца в услужение, чтобы тот вместо рабов с опахалами создавал ток воздуха в его покоях… И не стыдно тебе, леший, такое думать о парне? Зил почувствовал, как кровь приливает к его лицу.
– Принять хозяина – это слишком просто для нас, дружище. – Чтобы скрыть смущение, леший заглянул в мешочек. Конечно же, там был тонжерр, под завязку зеленой пыльцы. – Да и не любим мы кланяться. Так что ты проведешь нас в город аккуратно, без шума, и мы тебя отпустим. Ладно?
Выпятив гордо грудь – качнулись соцветия – и надув щеки, мальчишка заявил:
– Как настоящий мужчина, я никогда не предам хозяина. Ни за что не проведу вас в город. Вы замыслили злое.
Какой же он еще ребенок. Зил куснул себя за губу. Глупый наивный ребенок. И реакция на окружающий мир и опасных двух дяденек у него детская. Щеки вон как надувает, выказывая храбрость… Ребенок, да?! Леший мотнул головой. Да этот ребенок запросто подчинил себе волю одного взрослого и натравил его на другого. И, между прочим, едва не покалечил этого другого, а то и вовсе едва не убил. Хорош ребенок, угу… Да, ребенок. И он не виноват. Его сделали таким. Впрочем, сейчас все равно не время и не место с ним сюсюкаться.
– Ни за что, говоришь? А и не надо. – Один за другим неспешно Зил снял с пояса мальца все мешочки с зеленой пыльцой. – Тебе это больше не пригодится.
Лицо парня враз посерело, губы мелко задрожали.
С мешочками в руках Зил – куда бы их деть? по карманам куртки рассовать? – подошел к Далю. Долго и обстоятельно они принялись обсуждать, как из кусков крыльев птера, правильно их обрезав, сделать маски – вставить их под полосы плетенки на лицо, чтобы защищали от внешнего воздействия глаза, чтобы никакая дрянь в них не попала. А на рот и нос побольше полос намотать и хорошенько их намочить, чтоб и дышать можно было, и тонжерр фильтровать.
…Солнце не успело перевалить за полдень, когда мальчишка расплакался.
Его всего трясло, и зуб на зуб не попадал. Зеленоватая кожа – уши тоже! – покрылась синими пятнами. Как настоящий мужчина, он, поклявшись здоровьем своей матери, своих братьев и сестер, пообещал сделать все-все-все, что от него потребуется, только пусть добрые дяденьки дадут ему тонжерра, хотя бы маленькую понюшечку, ну что им, жалко, что ли.
Звонко жужжа, на переносицу Зила сел комар.
Подмигнув напарнику, Даль подал ему аккуратно обрезанную, без острых заусенцев, маску.

* * *

Траст вырос на ферме, среди коров и свиней, коз и овец, без стеснения испражнявшихся в стойлах, и потому спокойно переносил самые неприятные запахи, однако даже его доконала вонь протухшей и гниющей рыбы напополам с дымом пожарища и горелым мясом. Пальцами, поросшими рыжими волосами, он зажал нос, когда Лариссу вывернуло в первый раз.
– Толстый, что это?! – Лицо блондинки давно уже перестало быть испуганным и растерянным, в глазах у нее блестели слезы, и Траст готов был отдать на отсечение свою рыжую голову, что она вот-вот расплачется-таки. – Чего ты молчишь, толстый?!
Она сама уже все поняла, просто отказывалась вслух признать страшное: рыбацкого поселка, расположенного на обоих берегах реки, известного всем на Разведанных Территориях, поселка, откуда она родом и куда она привела Траста, больше не существовало. Дома на сваях сожгли, а всё население – рыбаков, женщин, стариков и детей – безжалостно уничтожили.
– Там мост был. – Ларисса махнула рукой, указав на нечто обугленное, одним концом зацепленное корнями лианы за усыпанный рыбьей чешуей берег, а всей остальной массой прибившееся к мелководью, на котором умирали от жары лодки. Эти пожелтевшие уже листья гигантских кувшинок, склеенные густой смолой, запутались в живых сетях, сплетенных из хищных водорослей. В самих же сетях Траст насчитал десяток детских трупиков, обглоданных рыбами и креветками. – Толстый, что это?! Что?!
– Я так понимаю, Щукари, твой родной поселок, – буркнул он, окинув взглядом головешки, оставшиеся от домов. – Говоришь, карпов тут коптят так, что пальчики оближешь? И сомов жарят, а судаков с икрой запекают?
Солнце спешило к горизонту, чтобы не видеть больше того, что творилось на земле, и оставить смерть наедине с Трастом. Наедине – потому что Лариссу он ощущал как одно целое с ним.
Смерть окружала его со всех сторон. Она ласково шептала ему в ухо, и от этого в груди становилось приятно. Да только все это было нехорошо, все это только разозлило Траста. Везде, куда ни глянь, – а ему хотелось смотреть, как же ему хотелось! – лежали трупы мужчин в забрызганных кровью одеждах из рыбьей кожи. Кто-то сжимал в руке острогу, кто-то – большой разделочный нож. Некоторые перед смертью пытались прикрыть собой жен и детей. Женских трупов – с распоротыми животами и развратно раздвинутыми ляжками – тоже было немало. Не пожалели убийцы и стариков – седые головы валялись отдельно от костлявых дряхлых тел.
Во всем поселке пожар не тронул лишь один дом на сваях-столбах – в нем разве что расплавились от жара пленки рыбьих воздушных пузырей, которыми тут было принято затягивать оконные проемы. На утоптанной земле перед тем домом лежал мужчина. Издалека Траст принял его за раздувшийся на жаре труп, но только Ларисса подбежала к нему и хлопнулась перед ним на колени, труп ожил.
– Солить тебе жабры, доченька! – Далее труп разразился такой отборнейшей бранью, что даже Ларисса покраснела, а ведь она с детства привыкла к особой манере общения Майдаса, ее приемного отца, ведь это именно он, не удосужившись подстелить себе хотя бы тюфяк, валялся посреди Щукарей и вставать, похоже, не собирался. Он был такой же широкоплечий, как и раньше, и ноги его были толще бычьих окороков, но что-то изменилось в нем, куда-то ушла его грозная сила, так и прущая из него прежде. Майдас сильно сдал за то время, что Траст его не видел, и кадык на горле рыбака стал резче выделяться вместе с седой щетиной. – Доченька вернулась! Соскучилась по папке? Со всеми нашими уже поздоровалась? Все они тут, все-все. Вон мой племяш, твой братишка. – Майдас махнул толстой мускулистой рукой, указав на кучу тел, изрубленных алебардами. – Вон моя сестренка. Дура дурой была, и характер скверный, аж терпеть ее не мог, лет тридцать с ней не разговаривал, а все ж своя, кровинушка… Ну да хоть ты, доченька, жива.
Тут Траст едва не ляпнул насчет того, что доченька не совсем жива, точнее – совсем наоборот, но Ларисса, вмиг догадавшись, зачем он открыл рот, хорошенько ткнула ему локтем в ребра, так что он протяжно выдохнул вовсе не то, что собирался сказать:
– Здравствуйте. Рад вас видеть. Я хотел бы выразить вам свое почте…
– Заткнись, ур-род! – Кислая вонь от пропитанной потом одежды Майдаса перешибала даже смрад гари и лежалых на солнце трупов. – Не смей, ур-род, раскрывать свою пасть, пока я не разрешу! Доченька, что этот рыжий кусок сала делает рядом с тобой?
Ларисса поспешила сменить тему:
– Папочка, тебе нельзя нервничать. Ты настои пьешь, которые лекарь велел? Как ты себя…
– Крюк в хребет всем лекарям на свете! – раздраженно оборвал ее Майдас. – Скажи лучше, доченька, ты ведь вернулась к князю Мору? Ты же выполнила мой наказ?
Отстранившись от него, Ларисса беспомощно посмотрела на Траста.
Траст шагнул к Майдасу, как бы заслонив собой Лариссу.
– Князь Мор убит.
Майдас басовито-хрипло взревел:
– Помнишь, крюк тебе в хребет, я велел тебе и твоему дружку рыл своих поганых не совать в Щукари и даже не смотреть в сторону поселка?! – Лицо его, покрытое рытвинами оспин, вмиг стало недобрым и побагровело.
Траст попятился:
– Д-да, помню…
– Я пошутил. Добро пожаловать в Щукари. Чувствуй себя как дома, – приподнявшись на локтях, Майдас расхохотался. – А Мор… Мо-ор… Ну и… – Дальше он высказался так, что Ларисса закашлялась и подняла руки, чтобы заткнуть уши. Трасту же стало нехорошо, аж в глазах побелело. У Майдаса определенно был особый дар – выражаться крайне неприлично. Но несмотря на полуобморочное состояние, Траст все же понял из сказанного папочкой Лариссы, что поселок вместе с жителями уничтожили княжьи ратники.
– Уважаемый, заткни свой грязный рот, здесь дамы, – пробасили у Траста за спиной.
На лбу у него тотчас выступили капли холодного пота, челюсть отпала, глаза вытаращились на Лариссу. Он промычал ей нечто нечленораздельное с намеком, чтобы она обернулась и посмотрела, кто это там разговорился. Судя по тому, что Майдас до сих пор не разразился отборной братью в ответ на «просьбу», самые худшие опасения Траста должны были подтвердиться.
И они подтвердились.
– Две женщины, – скрестив руки на груди, сказала Ларисса. – Одна в возрасте и удивительно похожа на тебя. Вторая – немного моложе. Приехали на повозке, запряженной коровой. А что, удобно: и едешь, и молока подоить утром и вечером можно. Толстый, та, что на тебя похожа, это твоя мама? Храбрая она у тебя: не каждая женщина решится без мужчины раскатывать по Разведанным Территориям. Мало ли кто лихой обидеть может.
– Не завидую тому глупцу, который только недобро посмотрит на мою мамочку, не то что попробует ее обидеть. – Траст наконец обернулся.
Все было в точности, как описала Ларисса: в Щукари незаметно въехала одноосная крепко сбитая и хорошенько смазанная повозка, – не скрипнули дубовые колеса, не предупредили! – на которой Траст с раннего детства с мамочкой ездил на ярмарку. В рыбацкий поселок повозку притащила тягловая корова со специально заостренными рогами. Погоняла корову обожаемая мамочка Траста, а рядом с ней сидела его восхитительная невеста. Нащупать бы желудь с блохой на груди да показать бы невесте, что Траст хранит талисман, но… Не нащупал – и ладно.
Траст был рыжим, а у его невесты, повенчанной с ним сразу после первого глотка из материнской груди, были прямо-таки удивительно серые, редкие и засаленные волосы. Ларисса представила себе, сколько блох выкормит такая шевелюра. Да уж не одну сотню! Она отчеливо представила насекомых, кишащих в волосах невесты Траста, передав ему картинку. А лицо невесты – по мнению Лариссы – безнадежно утонуло в мелких красных прыщах, они же покрывали собой всю кожу на руках, щиколотках и плоской – плоской, Траст! – груди.
– Мамочка, что ты здесь?.. Как ты вообще здесь?.. – пролепетал Траст.
– Ну и смрад. – Его мать удивительно легко для ее комплекции спрыгнула с повозки и двинула к дому. На полторы головы она возвышалась над сыном, и руки-ноги у нее были не тоньше, чем у Майдаса, на которого она сразу положила глаз, иначе не стала бы разговаривать с ним так ласково, не назвала бы его уважаемым.
Увидев поблизости мужчину – любого мужчину! – она тут же становилась тихой, кроткой и как бы вдвое меньше. В ее глазах появлялся блеск, она то и дело облизывала свои полные ярко-красные губы и поправляла рыжие волосы, заплетенные в толстую косу. Живую одежду она не признавала и носила исключительно некрашеные кожаные рубахи и куртки с вышивкой и костяными вставками.
– Ну и вонища! Уважаемый, у вас тут всегда так смердит? – презрительно скривившись, она намеренно колыхнула грудью.
Майдас был просто обречен упереться взглядом в роскошные вздымающиеся холмы на груди хозяйки бескрайних угодий и неисчислимых стад, вечно испытывающей неистовый любовный аппетит. Ни один ее поклонник не продержался дольше года. Но Майдас об этом еще не знал, не подозревала и Ларисса, что у нее вот-вот появятся новая мачеха и сводный рыжий братишка.
Майдас дернулся было, чтобы подняться навстречу искусительнице, но Ларисса прильнула к нему и прощебетала, что его любимая доченька таки жива-здорова и вернулась к своему обожаемому папочке и будет рядом с ним, чтобы поставить его на ноги, а чего он вообще хочет, только пусть скажет, она все-все для него сделает.
– Доченька, да ты холодная совсем. Ледяная!
Ларисса тотчас, будто ее ошпарили кипятком, отстранилась от Майдаса.
– Перемерзла в пути? Какой мороз был, какая зима… Ты бы погрелась на пепелище бы, у угольков. – Услышав это, Траст хмыкнул, и блондинка наградила его леденящим взглядом. – Но чуть позже, доченька. Сначала метнись-ка в дом, принеси средство наше для дорогих гостей.
– Так оно ж для дорогих…
Оценив намек будущей падчерицы, мама Траста хохотнула. А когда она хохотала, ее сыну неизменно хотелось заткнуть уши, чтобы не оглохнуть. Этот раз не стал исключением.
Вновь побагровев, Майдас наградил дочь грозным взглядом:
– Крюк тебе в хребет, дрянь ты эдакая! Перечить мне вздумала?!
Фыркнув, Ларисса с места запрыгнула на порог дома на сваях, преодолев при этом с десяток мер.
– Ну, точно саранча. – Мамочка Траста покачала головой, когда девчонка скрылась в доме. – Са-ран-ча.
– Мама, ну что ты такое говоришь? – вступился за подругу Траст.
Звонко, едва не сломав челюсть, в щеку ему врезалась родительская ладонь, а последовавший подзатыльник едва не лишил сознания. Хорошо, Ларисса этого не видела. Да, она все-все чувствует, что и он, но…
– Что ты здесь делаешь, мама? – Он, великий могучий некромант, круче которого нет на всех Разведанных Территориях, а то и на всей планете, потер ладонью ушибленную щеку. – Как ты здесь очутилась?
Солнце почти зашло, лишь самый его краешек цеплялся из последних сил за горизонт, вдруг передумав переваливаться за край. Кое-где на пожарищах под толстым слоем пепла тлели стволы срубов, мерцая розовым, а когда ветер дул сильнее, то и раскаляясь до красного.
Оттолкнувшись от порога дома, Ларисса спрыгнула на землю и, избегая смотреть Трасту в глаза, протянула ему тыковку-кувшинчик.
– Давай, толстый, намажь себе под носом.
Кончиком пальца Траст аккуратно зачерпнул из кувшинчика прохладного и вязкого, как воск, вещества и провел пальцем у себя под носом, как велела Ларисса. В тот же миг улетучился смрад погибшего рыбацкого поселка. Теперь, куда бы Траст ни повернул голову, как бы ни поставил нос по ветру, все вокруг благоухало речной мятой, растущей только на берегу Кипяточки в паре сотен мер ниже по течению от Щукарей и больше нигде, о чем Траст, сам того не желая, узнал от Лариссы.
– Издревле рыбаки делают… делали эту мазь для гостей, которым непривычны ароматы нашего поселка. А еще этой мазью можно кое-кого прогнать подальше, чтоб и духу его тут не было… – Майдас жестом предложил матери Траста повторить то же, что сделал ее сын, то есть воспользоваться пахучим веществом из кувшинчика. – Красавица, позволь узнать твое имя?
– Меня зовут госпожа Миррайя. Но ты, уважаемый, можешь звать меня просто «моя госпожа». А это моя будущая невестка. Ее зовут… э-э… – госпожа Миррайя обернулась к своей спутнице, все еще не рискнувшей покинуть сиденье повозки. – Как тебя зовут?
– Меня зовут…
– Впрочем, не важно. Как мне звать тебя, уважаемый?
– Майдас. Просто Майдас, – чуть помолчав, отец Лариссы добавил: – Моя госпожа.
И улыбнулся, продемонстрировав крупные желтые зубы без единой дырки и даже без единого пятнышка. Похоже, игра в «мою госпожу» понравилась старому немощному рыбаку. Или не так уж он стар и болезнь его скоро отпустит? Что ж, в таком случае очередной бедолага попался в капкан мамочки. Траст крепко-крепко зажмурился и застонал. Он видел подобные брачные игрища не единожды. Протяжно вздохнув, он мысленно пожелал удачи Майдасу. Тому она о-о-очень понадобится.
Ужимки и стоны Траста не понравились его матери. Она нахмурилась, ее кожаная куртка заскрипела в плечах.
– Сын мой, долгие месяцы изнывавшая под твоим тяжким бременем и родившая тебя в муках, я тебе настолько безразлична, что тебе совсем неинтересно, какой тяжелый путь мне пришлось проделать и какие тяжкие испытания перенести?!
Траст постарался придать своему лицу выражение искренней заинтересованности. Получилось не очень убедительно, но на большее он был не способен.
– И какой же путь и какие испытания, мама?
– Ну, во-первых…
Траст вновь не смог сдержать протяжного вздоха – и на этот раз увернулся от пощечины, однако увесистый подзатыльник его все-таки настиг. В глазах вспыхнула россыпь мелких звездочек и совсем уж крупных созвездий.

* * *

Избавившись от повязок на глазах, от затычек в носу и ушах, строй замер, строй не шевелится. Ни вдоха, ни выдоха, ни удара сердца, ни одна мигательная перепонка не прикрывает зрачок. Пахнет жженым пластиком и старым машинным маслом. Строй состоит из подтянутых и мускулистых наследников, молодых еще, но уже опытных воинов, на счету у каждого десятки успешных боевых операций в землях чистяков. Тут и рептилусы, и пиросы, и тайгеры, и все они, несмотря на крылья, хвосты с шипами на концах и голубую кожу, похожи друг на друга как родные братья. И это родство вовсе не телесное, это родство мыслей и характеров, знаний и навыков, обретенных с помощью активаторов.
Один только выделяется в строю, лишь один не такой, как все.
Взгляд Саламана сразу упирается в этого отщепенца, хотя тот, подобно прочим, замер по стойке смирно, и ни один мускул не дрожит на его поросшей полосатым мехом роже. Но что-то неправильное все же есть во всей его фигуре, какая-то естественная для него – и немыслимая для остальных наследников – непокорность тому, кто выше по званию. И непокорность эту не вытравить ни разархивированными уставами, ни издевательской муштрой на плацу. Майор Мазарид – так зовут отщепенца. Именно ему поручено разыскать членов группы генерала Бареса и доставить их в Минаполис. Саламан смотрит в кошачьи глаза майора и чувствует, как на лысине выступают капли пота, как скользят они по вискам и лбу.
Вентиляция гудит уверенно протяжно, иногда все же захлебываясь и срываясь в старческий кашель с мелким дребезжанием оцинкованных труб-воздуховодов, прямоугольных в сечении и подвешенных на бетонных стенах хомутами на шпильках. Системе подачи и фильтрации воздуха перевалило за тысячу годков, но она все еще прилежно, без существенных сбоев служит наследникам, опустившимся в подземелье под Полусферой на десять уровней ниже Инкубатора. Нередко встречающиеся свищи в заклепках и сварочных швах, а также отрывы целых секторов из-за проржавевшего у основания крепежа не в счет, кто обращает внимание на такие мелочи?.. Пол под ногами Саламана излучает зеленоватый мягкий свет, каждый десятый уровень стеллажей тоже.
– Вольно! – резко отвернувшись, командует Саламан. С его голубой лысины веером срываются соленые капли.
Строй гудит. Ряды многоярусных стеллажей высотой в полсотни мер, уходящие вдаль и тонущие в темноте, впечатляют даже Саламана, который здесь не впервые, что уж говорить о мальчишках?.. Стеллажи сплошь заставлены ящиками и ящичками, на них что-то округлое, укрытое потрескавшимся от времени брезентом, и что-то ребристое с серебристым отблеском, а вот тут какая-то ужасающе привлекательная, до полной бесформенности облепленная многими слоями паутины штуковина – руки, лапы, когти так и тянутся к ней!.. Но главное – все-все-все бойцы, допущенные на секретный уровень, понимают, что на стеллажах не косилки какие, не точилки для ножей и не пробои для чистки канализации, а самое что ни на есть настоящее оружие. «Да это же легендарное оружие предков с небес!» – слышатся тихие пока что разговорчики в строю. Саламан улыбается. Все верно. Предки не позволили чистякам уничтожить себя благодаря этим штуковинам. И вот пришло время воспользоваться их наследством, потому что настал переломный момент в судьбе их тройственной расы.
– Отринь дитя укомплектатор! – едва слышится с левого фланга строя.
– Хвост мне полосатый и зачатки крыльев! – уже громче шипит с правого фланга рептилус.
– Да чтоб все ваши дни были хорошими по утрам и вечерам!.. – а это уже в полный голос по фронту, от майора Мазарида, не упустившего возможности пожелать всем долгой жизни.
– Разговорчики! – рявкает Саламан, и вновь становится тихо-тихо, только дребезжит воздуховод и тянет сверху прохладой, предвещающей особую встречу. – Надеюсь, все поняли, где оказались? Кто не понял, пусть вый-дет из строя, я лично проведу эвтаназию. Минаполису не нужны идиоты. Ну?!
Строй не шевелится. Саламан немного, для виду, ждет, после чего, проведя языком по зубам, продолжает:
– Как вы уже догадались, это секретный склад – тот самый склад,  – на котором хранится особый арсенал, – он замолкает, слушая эхо выдоха трех десятков глоток, не сдержавшихся после откровения про «тот самый склад». – О существовании этого арсенала известно лишь десятку управителей. И лишь двое наследников знают, где он расположен. А уж остальным гражданам об этом арсенале знать и вовсе не надо, так что вам придется хранить эту тайну до хорошего дня или умереть прямо сейчас. Часть этого арсенала – оружие, оставленное нам нашими предками-спасителями. Другая часть – то, что обнаружили в подземных бункерах времен Третьей мировой наши лучшие мародеры. Любой здешний образец оружия куда мощнее тех, что используют наши регулярные войска для ведения боевых действий или для отражения иных биологических угроз. Повторяю – любой образец! И каждому из вас приказано выбрать что-то одно.
Саламан обводит взглядом строй. Ноздри у всех без исключения парней шумно раздуваются. У кого-то хвосты подрагивают да из шипов-кончиков сочится яд, а у других прозрачные крылья с шелестом вибрируют. У прочих же мигательные перепонки быстро, раз за разом накатывают на зрачки.
Напряжение нарастает.
Самое время передать управление сводным подразделением.
– Майор Мазарид, проследить за выполнением приказа, потом доложить, – командует Саламан. Пот течет по его лысине ручьями. Сверху, из темноты, ощутимо тянет сквозняком.
– Есть! – Мазарид щелкает клыками. – Разойтись вдоль стеллажей, выбрать образцы. Сбор здесь по моей команде. Выполнять! Вперед, парни, повеселитесь хорошенько!
И начинается. Глаза неистового блестят зеленью в подсветке пола. Когти пробуют на прочность, пальцы нежно касаются, а ладони скользят по матовым черным стволам, по компенсаторам и прицелам, по пламегасителям и боковым накладкам из неизвестного материала, вроде как мягкого, но упругого и чуть ли не живого на ощупь, и пальцы, перебирая, касаются ребер жесткости и непонятного назначения впадинок, заполненных бурым веществом, может, смазкой, а может, и нет. И вот уже скелетные приклады упираются в обросшие густым полосатым мехом плечи, ремни натягиваются, грозя вырвать антабки, щелкают предохранители, «зайчики» лазерных прицелов прыгают с лица на лицо. Звучит смех вперемешку с порыкиванием и радостно-восхищенной руганью.
Совсем юный рептилус – сломанная нижняя челюсть неправильно срослась – ухает из-за того, что невзрачная с виду штуковина, похожая на сушеную тыкву, стоило ее коснуться, превратилась в нечто грозное, обвившее руку от кончиков когтей до плеча и упершееся рычагом-отростком в подбородок. Из штуковины выпирают сотни полых трубок, не иначе как стволов, готовых выплюнуть во врага целое облако семян. Рептилус говорит невнятно, но Саламан все-таки разбирает смысл сказанного: мол, семена этого оружия, попав на тело, тут же в него врастают, мгновенно его обездвиживают и затем, питаясь его плотью, убивают медленно и мучительно. «Мое!» – радостно заявляет рептилус с перекошенной навсегда мордой.
Крохотный пирос, он по грудь Саламану, ловко забирается на третий ярус стеллажей и достает оттуда нечто подобное стволу дерева. Вместе с этим «стволом» пирос, растопырив крылья, спрыгивает на пол. «Что это?!» – верещит он, обращаясь к Саламану. От возбуждения он забывает о субординации, но Саламан не осаживает его. Полковник сам испытывает необычайный трепет, попадая в хранилище. Здесь не действуют законы, которым подчинена жизнь наследников наверху. «Что это?!» Саламан молчит. Здоровенная штуковина, столь возбудившая пироса, явно неземного происхождения. И в базе разархивированных знаний полковника нет о ней сведений, не тот у него уровень доступа. Но даже самые старые управители не могут помочь пиросу, без Главного Активатора все наследники многого лишены, неполноценны…
Где же Первенец, когда он нужен? Саламан задирает голову.
Очередной порыв холодного воздуха сверху сопровождается неприятным скрежетом – будто острой сталью царапают стекло. Воины дружно вскидывают оружие предков.
– Отставить! – Майор Мазарид опережает Саламана, открывшего рот, чтобы отдать такую же команду. Майор реагирует быстро и правильно – не зря Саламан, отринув личную неприязнь, именно его выбрал для столь ответственной миссии.
Оружие – автоматическое, огнеметное, выплевывающее гранаты и самостоятельно наводящее отравленные стрелы, разбрасывающее шипы и семена, плюющееся ядом, опутывающее липкими сетями и вообще неизвестно как убивающее неизвестно кого – опустилось стволами, раструбами, жалами и рылами в светящийся зеленым пол.
Сбрасывая вниз плети паутины и вековые скопления пыли, с верхних ярусов стеллажей, уже много-много лет скрытых во тьме, спустилось существо, вид которого, помнится, весьма смутил полковника при их первой встрече в хранилище.
Итак, представьте наследника размером с пироса и с крыльями пироса, только совсем нефункциональными, потому что той группы мышц, что отвечает за полет, у него попросту нет. Недокомплект. Добавьте этому наследнику длинный полосатый хвост и тут же лишите его ядовитого шипа – тоже недокомплект. Кожу на голове, ладонях и стопах сделайте голубой, а прочие части тела покройте мягким серым пушком, не способным остановить не то что лезвие секиры, но даже хоботок комара. Снабдите его вместо когтей присосками на пальцах. А конечностей, кстати, не жалейте, не надо – вот ему две дополнительные пары. Что в итоге? А в итоге вы получите перед собой нечто вроде здоровенного паука, который сожрал рептилуса, пироса и тайгера, и теперь части их тел торчат из него.
– Х-хорош-ший день, ш-штобы умереть, – стрекочет человекопаук, вобравший в себя признаки всех трех рас наследников, ни один из которых не стал для него доминантным.
– Пусть умрут наши враги, – привычно реагируют на приветствие воины, молчит только Мазарид, во взгляде которого, направленном на существо, столько откровенного самодовольства и осознания собственного превосходства, что полковнику Саламану хочется тут же выблевать все, чем он позавтракал.
Обращаясь к воинам, Саламан указывает на человекопаука:
– Представляю вам Первенца. Уже девятьсот лет он – неизменный хранитель арсенала. Все вопросы по какому угодно оружию, собранному здесь, задавайте ему, он ответит на любой.
Тишина. Что-то нет желающих обратиться за помощью к столь странному существу.
И потому Первенец, презрительно скривившись, сам берется за дело.
– Верни на месс-с-сто, – обращается он к пиросу с «древесным стволом». И пирос, конечно, сразу же наводит на него это громоздкое оружие спасителей, посчитав внимание к себе угрозой для жизни. – Воин, тыы с-спраш-шивал, ш-што это? Отвеч-чаю. Это отлич-чно убивает кремниевых с-собак на мини-планетах в с-соз-звездии Больш-шого Пс-са. Но на З-земле такое оруж-жие годитс-ся только в кач-чес-стве тяж-желой и неудобной дубины. Выбери с-себе ч-что-нибудь другое. Не такое крупное.
– Ястребок, чего встал? Выполнять! – командует пиросу Мазарид. – Подбери другое оружие, чтоб врагу мало не показалось.
Сам-то майор уже определился с выбором, который трудно оспорить, признав несостоятельным для войны на третьей от Солнца планете. Карманы его разгрузки забиты магазинами с патронами. На плече у него весит древний автомат чистяков с чернеющей на ствольной коробке пятиконечной звездой в красной окантовке, при виде которой Саламан тотчас отводит глаза, дыхание его становится тяжелым и частым, а пот по его голубому черепу уже льется ручьями. Да уж, майор будет единственный в сводном взводе, кто будет охотиться за беглецами с древним оружием чистяков, а не спасителей. Даже в этом он не такой, как все.
Отвернувшись, полковник теряет из виду майора всего на миг, но этого с лихвой хватает Первенцу, чтобы оказаться рядом с Мазаридом и, вцепившись в него двумя парами рук, заглянуть ему в глаза, а затем отпустить его и вернуться на исходную позицию, будто ничего и не было.
Один за другим воины подходят к Первенцу, чтобы узнать его мнение о выбранном ими оружии. Во взгляде майора Мазарида, наблюдающего за хранителем арсенала, больше нет самодовольства и презрения.

Глава 3
Кукла без головы

Желтой лентой стянуть в пучок длинные черные волосы – это необходимое действие.
Хорошенько стянуть, плотно завязать – это важно. Иначе в схватке пучок растреплется, волосы упадут на глаза и помешают видеть врага, чем тот обязательно воспользуется.
Хэби сунул в рот трубку от левого гидратора, сшитого из двух слоев промасленных шкур, затем от правого. Гидраторы пристегнуты по обе стороны от рюкзака. Было жарко, постоянно хотелось пить, вот он и восполнял потери влаги, посасывая холодную воду сразу из обоих вместилищ, чтобы сохранить одинаковый баланс в них, – это нужно для общего равновесия. Да-да, баланс крайне важен, если ваша пешая прогулка затянулась больше чем на три дня. Благодаря правильному распределению полезного веса за спиной, на животе и вдоль конечностей Хэби все еще двигался плавно, а не рывками, позвоночник у него не болел, суставы на ногах не распухли.
Несмотря на простреленное плечо, он способен был мгновенно отразить любую угрозу, возникни таковая. В нагрудных карманах разгрузки располагался запас из полусотни четырехконечных острых пластин, которыми он прошибал птеру голову с полусотни мер. От стайных хищников он готов был из шипомета отстреливаться очередями мелких дротиков-шипов. А в плетеных ножнах на бедре был пристегнут нож с клинком вовсе не из металла и с рукоятью из кости чистяка, на которой были вырезаны фигурки двух длиннохвостых длинношеих зверей с восьмью когтистыми лапами. К тому же, как любого рептилуса, от колющего и рубящего оружия Хэби защищала светло-голубая кожа, разделенная на мелкие сектора-«чешуйки». Правда, из-за ядовитых испарений, поднимавшихся из-под ног Хэби, кожа шелушилась и покрылась мерзким маслянистым налетом…
По щиколотки проваливаясь в тягучую черную слизь, зато без единого всплеска, он продвигался вперед. В зеркальной поверхности слизи отражалась его высокая фигура, стройность которой портил горб-рюкзак. С едва слышным чмоком он то и дело отлеплял присоски кончиков своих пальцев от костяной рукоятки ножа и снова хватался за кость, и опять с едва слышным чмоком… Как и все рептилусы, Хэби отлично плавал и мог надолго задерживать дыхание, но все же он надеялся, что уровень черной слизи не поднимется настолько высоко… Прошипев ругательство, Хэби замер – провалился в слизь по колено. В полусотне мер от него в слизи что-то плеснуло, показав длинный черный хвост с плавником-веслом.
Тайком покидая Минаполис, Хэби не знал, куда направятся его друзья-союзники, обреченные на изгнание во имя самого существования их расы, но был уверен, что ни один из них не выберет путь, который выбрал он, чтобы уйти от преследователей.
Потому что это страшный путь.
Путь туда, откуда не возвращаются. Ну да он и не собирался домой!..
Бескрайняя равнина черной слизи упиралась в угольный горизонт, и нельзя было уже понять, где хлипкая, но еще твердь, а где уже или еще небо, которое потихоньку, по чуть-чуть уплотняется, но все же разрежено, как обычное скопление газов и пара. Одно было точно: с каждым шагом вперед мрак становился все осязаемей.
И черней.
Намного черней.

* * *

Вовсю щебетали утренние птахи, поблескивала роса на траве.
– Мос близко, – буркнул Зил и поморщился. – Слишком близко.
Его талию вновь опоясывал уже слегка пованивающий хвост ранжало. С хвостом на щиколотках безымянный слуга Родда, любезно согласившийся сопроводить союзников, не смог бы нормально передвигаться на своих двоих, а нести его на себе леший и говорец посчитали ниже своего достоинства.
– Откуда знаешь, что Мос рядом? – Если Даль и насмехался над Зилом, его бесцветные глаза за прозрачностью маски оставались невозмутимыми.
– А по смраду многих тысяч тел его жителей и сотен расчлененных свиных и коровьих туш, кишки которых вывалили прямо на улицу. А еще город источает благовония прохудившейся канализации. Попахивает и пруд-отстойник в сотне мер за стеной города, куда выплескивается содержимое канализации. Ветер дует как раз оттуда.
Пройдя вверх по склону холма через рощу кедровиц – подлесок был основательно вытоптан и замусорен, – они подошли к высокой стене, сложенной из крупного белого кирпича и растрескавшихся бетонных блоков, из которых кое-где торчала ржавая арматура. Также в кладке отчетливо просматривался красный кирпич с черными вкраплениями и бетонные плиты, куски гранита и стальные клепаные щиты с пробоинами, заделанными мшистой, поросшей грибами древесиной.
Стена плотно обхватила Мос, не давая ему расти вширь.
Еще недавно юному лешему, только-только покинувшему дремучий лесовник, она казалась величественной и грозной, неприступной и способной защитить всех и каждого, кто скроется в мощной твердыне, возведенной много веков назад. Однако совсем иного мнения был парень с колючим взглядом и шелушащимися обмороженными ушами. Пройдя через земли чистокровных, он перелетел на спине скального дракона радиоактивные кратеры и добрался до Минаполиса. Вот там – да, стена, несокрушимая мощь. А тут…
Пару залпов из пушек, установленных на самоходках наследников, – и все, и городу конец. И это может случиться, ведь больше некому защищать столицу!..
Остановились за кустами на краю рощи.
Сквозь открытые ворота Моса спокойно въезжали и выезжали полные и пустые телеги, запряженные волами и тягловыми коровами. Туда-сюда ходили люди, которые о чем-то говорили между собой, извинялись, если цепляли кого-то плечом, тащили на горбу плетеные короба и кожаные мешки, прогуливались под руку с милейшими изящными дамами и дамами потолще и совсем не милыми, спешили куда-то, на ходу срывали зубами мясо с деревянных шампуров, ковыряли грязными ногтями в гнилых зубах, шумно выпускали газы… Короче говоря, все было как обычно: шум, гам, суета. И никто не выделял, конечно же, зеленую слюну, утробно при этом воя, и не бродил по окрестностям с поднятыми перед грудью руками, мечтая накинуться на свежее, еще ходячее мясо, то есть на Зила и Даля.
– Дружище, ты про Родда точно ничего не напутал?
– Да, дитя, может, это все выдумка про захват Моса?
Если бы там, на Поле Отцов, Зил не увидел с помощью говорца застывших на месте, усыпанных зеленой пыльцой людей на центральной площади Моса и Даринку среди них, он бы сейчас не заподозрил, что в городе не все в порядке.
– Нет, не выдумка. Ну что встали? Идем уже! – проявил вдруг нетерпеливость мальчишка.
Выказав то ли свое недовольство, то ли прекрасное расположение духа, файер на предплечье Зила стравил смрадно-копотное кольцо дыма. Почесав родимое пятно на руке, леший еще раз взглянул на происходящее у ворот – и понял, что именно было не так.
Не слышно смеха. Никто не улыбается и не шутит. И совсем нет пьяных. Даже крестьяне не пьют кисляка, из дыр в бурдюках капая себе на грудь. Все серьезны. Все будто двигаются по заранее оговоренному маршруту, совершая заранее продуманные движения. Но главное – у ворот нет детей! А ведь раньше босоногая детвора клянчила тут монетки. И считалось, что если не дать карапузу медяк, то удачи в делах, по которым явился в город, не будет.
Смоченные водой обмотки прилипли к щекам Зила.
– Ну и какой пароль, дружище? – обратился он к поводырю. – А то охрану я что-то не вижу.
Ратники у ворот отсутствовали вместе со своими алебардами. Заходи кто хочет в столицу. Хоть вор заходи, хоть убийца-насильник, хоть полосатый тайгер. Добро пожаловать, не стесняйтесь, будьте как дома. Зил не удивился бы, если из города сейчас вышел бы отряд полукровок.
Даль обнял за плечи мальчишку, который тут же попытался вырваться, и приставил к его горлу лезвие тесака.
После этого дитя цветов наконец заговорил по делу:
– Вам надо помазаться тонжерром. Можно поверх одежды. Вот здесь, – он указал Далю на пах, – и здесь, – ткнул пальцем в подмышку Зила.
Не пожалев пыльцы, изрядно ей вымаравшись, а еще больше ее рассыпав – наблюдая за ними, мальчик сокрушенно качал головой и заламывал руки, – они покинули укрытие и неспешно двинули к воротам.
Толпа с удивительной ловкостью обтекала их, никто не вставал на пути троицы, телеги сворачивали, парочки быстро-быстро семенили к краю обочины. При этом все что-то говорили, но ни один человек не смотрел на чужаков прямо, Зил никак не мог перехватить хоть чей-то взгляд. Все, кому он заглядывал в лицо, тут же отворачивались или опускали глаза. Его не оставляло ощущение, что все вокруг ненастоящее, что он только что заснул – и видит начало долгого кошмара. Зил взглянул на мальчишку – того окружающее ничуть не волновало, все это было для него в порядке вещей.
Шаг. Еще шаг. Теперь Зил видел, что в десятке мер за распахнутыми воротами в воздухе примерно на уровне головы мужчины среднего роста витала едва различимая бледно-зеленая дымка тонжерра, которую легко можно было принять за обычную пыль.
И тут лешего накрыло.
С ним такое случалось – ни с того ни с сего до рези в животе и чесотки ладоней тянуло сделать что-нибудь шальное, безумное, чему нет никакого объяснения. И это было плохо, очень плохо, но Зил ничего не мог с собой поделать!..
Вместо того чтобы не привлекать внимания, он громко расхохотался и, разведя широко руки, будто собираясь обнять, шагнул к парочке, которую приметил издалека – к красотке с волосами ниже ягодиц и ее невзрачному спутнику с увесистым животом, безнадежно скрывающимся под слишком узкой курткой-плетенкой.
– Зил, ты что, рехнулся?!.. – прошипел ему вслед Даль.
Воспользовавшись заминкой, дитя цветов попыталось сбежать, но Даль схватил его и так прижал к себе, что у мальца захрустели ребра. Враз обмякнув, мальчишка жалобно пискнул, но и только. Резко запахло тиной и розами.
– Дружище, ты завел нас в ловушку? – оставив парочку в покое, Зил подмигнул мальчишке, его еще не отпустил приступ безумия, все вокруг казалось ему смешным.
– Дитя, если что, мы расскажем твоему хозяину, кто любезно согласился сопроводить нас в Мос.
И тут из-за створок ворот к ним метнулись быстрые и проворные твари, похожие на мерзких гигантских змей.
Да это же «корни» Родда! Зилу уже приходилось иметь с ними дело.
Атаковав бесшумно, они мгновенно оплели собой лешего, говорца и их малолетнего пособника. Но если змея душит свою жертву, ломает ей кости, так что из носа плещет алым, по губам течет соленое и жертва сразу теряет сознание из-за резкой боли, то «корни» действовали иначе – к великому облегчению Зила, ведь он не планировал сегодня умереть у ворот Моса.
Зил скосил глаза на «корень», передавивший ему грудь. Колдун постарался, чтобы его рабочие придатки выглядели как древесные корни, даже комья земли к ним прилепил для правдоподобия, но потомственного лешего никак не могла обмануть эта маскировка. Не корни, не растения вообще. Что-то чуждое. Что-то неправильное.
Мальчишку «корни» отпустили сразу же, и он поспешил скрыться в ближайшей улочке. Дальнейшая судьба союзников его мало интересовала. Хорошо, хоть крик не поднял.
Проявив чудеса гибкости – сустав вывернул из суставной сумки? – альбинос освободил правую руку и занес тесак для удара по «корню». И его тут же вознесло мер на пять над землей и перевернуло вниз головой – похоже, ему намекнули, что надо себя хорошо вести, иначе его просто уронят, раскроив башку. Даль оказался понятливым малым – не мешкая, он предпочел вместо себя уронить тесак. Сверкнув лезвием, трофейное оружие аккуратно воткнулось в плотно утоптанный глинозем вперемешку с гравием. После этого «корень» поставил Даля рядом.
От крупных «корней», взявших в плен лешего и говорца, отделились десятки «корешков» тоньше, гибче и чувствительней. Будто корзинками они оплели союзников с головы до ног, и корзинки эти шевелились – то и дело сжимались, а потом ослабляли давление. Зила и Даля будто проверяли на прочность, их могли в любой момент сдавить так, что глаза выскочили бы и кишки наружу вылезли. Не самое приятное ощущение. Однако всему когда-нибудь приходит конец – помяв союзников, «корни» разом ослабили хватку и, оставив их в покое, втянулись за створки ворот.
– Добро пожаловать в Мос! – Даль склонился в шутливом поклоне и заодно выдернул из земли тесак.
– Только после тебя, дружище. – У Зила возникло плохое предчувствие, подкрепленное зудом в пятне-«птице». С трудом сдерживаясь – уж очень хотелось сорвать с себя куртку и впиться в руку ногтями! – он неспешно, как подобает бесстрашному воину, вошел в столицу княжества, захваченную врагом.
Не пройдя и сотни шагов по Мосу, он ослеп – на маске налип плотный слой тонжерра.
Срочно надо было, пока он не врезался в стену или в дерево, не привлекая внимания, – это ж посреди Моса! как тут не привлечь внимание?! – остановиться и осторожно, чтобы не сорвать с себя случайно маску и не наглотаться тонжерра, стереть зеленый налет рукавом куртки. Избавившись от дряни, Зил не увидел рядом союзника.
– Даль, ты где? Где ты, Даль?! – сначала шепотом, а потом громче спросил леший, вертя головой.
И не услышал ответа.

* * *

Ночной воздух лип к коже маслянистой гарью и настойчиво совал в глотку смрад раздувшихся на жаре трупов, но особое рыбацкое снадобье, намазанное под носом, сделало пребывание в Щукарях вполне сносным. На реке истошно закричала и захлопала крыльями птица. Над посиделками у свай единственного уцелевшего в поселке дома зависла круглобокая серебристая луна, вместе с тлеющими углями домов вокруг отлично все освещавшая. Рокотом далекой грозы храпел Майдас, его сморили речи матушки Траста. Ларисса делала вид, что спала, но видно было, что ее все жутко раздражает, иначе «во сне» она не скрежетала бы зубами и не хмурила брови.
Почувствовав опасность – что-то в голосе изменилось самую малость, – рыжий здоровяк заставил себя прислушаться к тому, что долго и нудно говорила его необъятная мамаша.
– В-пятнадцатых, когда ты, маленький паршивец, не вернулся своевременно с Праздника, я, конечно же, отправилась на твои поиски. Заехала – все равно по пути было – к твоей невесте и прихватила э-э… как тебя зовут?.. – Миррайя уставилась на свою будущую невестку, аж отпрянувшую под напором ее взгляда. – Впрочем, это неважно. Я взяла ее с собой. Родители девочки не возражали.
Невесело хмыкнув и проведя языком по зубам в поисках несуществующих остатков пищи, Траст представил, что случилось бы с бедолагами, если бы те посмели возразить его мамочке. Они поступили крайне благоразумно, спровадив свою дочь вместе с ней. На их месте Траст поступил бы точно так же. В животе у него отчаянно забурчало.
– Поехали мы, понятно, в Мос. Там же Праздник был. Не в Кий же нам ехать было, правильно? – Траст тут же кивнул матери, справедливо опасаясь, что промедление будет вознаграждено очередным подзатыльником. – В Мосе все какие-то странные оказались, зеленые все какие-то и неразговорчивые, но это ничего, у меня даже мертвый болтуном станет. – От этих слов Траста и Лариссу передернуло, они переглянулись. – Так что в Мосе я быстро выяснила, что мой мальчик – мой мальчик! – был изгнан из города. Это ж какой позор!
В глазах у Траста в очередной раз вспыхнули звезды.
– Я расспросила кое-кого, с кем ты познакомился, двух миленьких мальчиков, близнецов-южан расспросила. Они были такими сладенькими… – Миррайя зажмурилась от удовольствия, столь приятными были ее воспоминания. Траст же мысленно пожелал близнецам скорого восстановления изрядно ослабленного здоровья. – Так вот мальчики сообщили мне, что ты, паршивец маленький… – Тут мать наклонилась к Трасту и нежно, так что кровь выступила, потрепала его за щечку. – Да-да, паршивец! Ты зачем отправился к колдуну Родду?
– За советом, – оставив в ее пальцах клок кожи, Траст вырвался.
– А мамочка разве тебе не подскажет, что и как? Мамочка разве тебя не научит, как жить? Ну вот что ты сидишь?! Девушка тебя заждалась, за тобой на край света готова пойти, со мной искала тебя, а ты сидишь! Красавица какая! Бери ее и топайте помилуйтесь. Вы ж молодые. Я когда молодая была, я… – Миррайя опять зажмурилась.
Не дожидаясь, пока мать очнется от сладких грез о давно минувших деньках, когда она наводила страх на всех окрестных парней, Траст вскочил и чересчур сильно схватил невесту за руку. Невеста вскрикнула и попыталась вырваться, но Траст был сильней.
– Ты… это… давай, пойдем, что ли. И поживей. – От волнения он позабыл имя суженой. Ну да сейчас такие мелочи не представлялись ему важными. Главное – скрыться вдвоем в ночи раньше, чем очнется мать, иначе ее воспитательные меры вряд ли ограничатся пощечинами и подзатыльниками.
Только Траст с невестой исчезли в темноте, Миррайя перестала улыбаться и открыла глаза. Ларисса тут же отвела взгляд, надеясь, что мать рыжего не заметила, что за ней наблюдали. Прогулявшись к повозке, Миррайя вернулась с кожаным тюфяком и меховым одеялом в лапищах. Все это она разложила неприлично близко от папочки Лариссы, рукой дотянуться можно. Проскрежетав зубами, Ларисса сделала вид, что ее это не волнует, что она давно уже спит.
Вдруг дернувшись всем своим всколыхнувшимся телом, Миррайя подхватила пробегающую мимо многоножку – длиной та была полмеры, не меньше! – и ловко швырнула ее прямо в Лариссу. Шлепнувшись на лицо блондинки, многоножка мазнула всеми своими бесчисленными лапами по лбу и по щекам и, оставляя слизистые следы, попыталась пролезть ей за пазуху, но была отброшена и растоптана.
Да уж, от такой подлости самый спокойный человек вскочил бы на ноги и потребовал бы объяснений, ну а Ларисса прямо-таки взвилась в воздух, высматривая камень поувесистей, чтоб достойно ответить толстухе! Не секирой же ее рубить?! Марать Кару жиром не хотелось.
– А многоножка-то ядовитая. Прикосновение ее лап к коже человека смертельно. М-да, я не ошиблась – у моего сыночка прорезался дар его покойного отца, еще того кобеля, – взбивая тюфяк, заговорила Миррайя как ни в чем не бывало. – Всякую нежить сыночек мой, паршивец маленький, научился на ноги ставить. Мертвечину, дохлятину вонючую пожалел. Тебя, девка, пожалел, тебя. Или я не права?
Лариссу будто со всего размаха огрели веслом по затылку, а затем сломали ей ноги в коленях и, когда она упала, хорошенько пнули в низ живота. Разом пропало желание искать камни. Захотелось исчезнуть. Перестать существовать.
– Да-да, это всего лишь жалость, а не любовь. Мой сынок сейчас милуется со своей суженой, со своей любимой, – с удовольствием пророкотала Миррайя, – а ты, гнилое мясо, саранча ты дохлая, скоро будешь валяться на земле, никому не нужная, пока тебя не съедят черви. Белые жирные черви.
Храп Майдаса усилился, превратившись в настоящий грохот бушующего над головой ненастья, только молний не хватало.
Зажав рот, Ларисса хихикнула.
Лучше бы Миррайя молчала, эффект был бы сильней, а так она наговорила того, о чем понятия не имела. В отличие от Лариссы, которая прекрасно знала, как у Траста нынче обстоят дела, как сильно он возбужден и что шепчет его ненаглядная невеста об их почти что брачных отношениях, которым, похоже, не суждено стать по-настоящему супружескими.
Именно поэтому Ларисса, не сдерживаясь больше, подошла к толстой стерве и, брызгая слюной, расхохоталась прямо в ее щекастую, лоснящуюся от жира рожу.
– Милуется с суженой? С любимой?! Да твой сынок, как и ты, жирная ты колбаса, позабыл имя этой девки и никак не может вспомнить. Но не из-за этого его детородный орган никак не наполнится мужской силой, несмотря на все ласки твоей обожаемой невестки. Не из-за этого… – Тут Ларисса захлебнулась смехом, закашлялась, осознав вдруг истинную причину мужской слабости Траста в присутствии его невесты. – Неумело, кстати, ласкает твоего сыночка твоя невестка, больно ему делает, хотя, судя по ее стараниям, она вовсе не девственница.
– Ты лжешь, падаль! – Кряхтя, постарев разом лет на двадцать, Миррайя поднялась. Ее лицо в свете луны превратилось в обтянутый высохшей кожей череп с пустыми глазницами, от обильных телес не осталось и следа, только позелененные мхом кости с обрывками гнилой кожи на них, а густые рыжие волосы ее изъела плесень.
Ларисса моргнула, луна на миг потухла над ее головой – и наваждение сгинуло. Над ней возвышалась жирная туша коровы в людском обличье. Обычная деревенская колбаса, разве что похотливая сверх меры.
– Я, гнилое мясо, дохлятина и мертвечина, все-все-все знаю про твоего сыночка, про твоего маленького паршивца. Потому что чувствую все-все-все происходящее с Трастом: каждый его вдох освежает мне грудь, каждый чих щекочет мне нос, каждую каплю пота с его лба его ладонью вытираю. А ты, жирная колбаса, все это чувствуешь? Нет? А хочешь, я помогу ему наконец-то ублажить шлюху-невесту? – После этих слов Миррайя, стоически сдерживавшая напор Лариссы, попятилась, но бежать ей было некуда, Ларисса отсекла ее собой от спасительной повозки и запряженной в нее спящей стоя коровы. – Хочешь, колбаса, сделаю это?! Прямо сейчас буду с ним и с его подружкой. Помогу ему?!
И вот тут мать Траста сделала то, что заставило Лариссу отшатнуться и вскрикнуть от страха: Миррайя перекрестилась.
И не важно, забывшись или же преднамеренно, надеясь остановить нападки Лариссы, сделала это мать Траста. За такой жест четвертуют и сжигают на центральной площади Моса! Любые проявления религии – как и само слово «религия» – под запретом на Разведанных Территориях. Ведь из-за религии – и не только из-за нее – случилась Третья мировая!.. Судя по самодовольному лицу, Миррайя взяла себя в руки, но раскаиваться в содеянном даже не думала.
– Однажды тебя, колбаса ты жирная, сожгут на очистительном костре.
Ларисса еще много чего сказала бы Миррайе, но вернулся Траст с невестой, а при нем ругаться с его матерью Лариссе не хотелось.
Траст и невеста вышли из темноты порознь.
Ее, злую, растерянную, но полную решимости, подсвечивала равнодушная луна. Его лицо было красным в сполохах угасающих углей, последней вспышки жизни в поселке, последнего тепла Щукарей, щедро отдаваемого ночному воздуху.
– Это все потому, что я блоху случайно убил. Ту, что снял с твоей груди и посадил в желудь с дырочками, чтоб через те дырочки блоха могла кусать меня и так жить. Помнишь? Ну чего ты головой мотаешь? Помнишь, конечно. Скажи, что помнишь! Вот, другое дело… – без остановки тараторил Траст, избегая смотреть на свою избранницу, ту, которая будет засыпать у него под боком и просыпаться там же до самой его смерти. – Так блоха вот та была символом нашей любви, понимаешь? А я ее убил. Убил блоху любви. Вот и нет любви, понимаешь? Из-за блохи все. А так-то я о-го-го. Может, новую нужно?.. У тебя как, есть еще?
Невеста всхлипнула.
И Лариссе стало ее жалко. Конечно, у девчонки никогда не было никаких блох. Конечно, ловля кусючего насекомого на теле суженой – всего лишь глупая древняя традиция, возникшая после Третьей мировой, когда закончились все средства личной гигиены и людей в бомбоубежищах и бункерах заедали вши.
– Мертвая ты или живая, доченька, мне без разницы, – услышала Ларисса. – Главное, чтобы ты была счастлива. Я люблю тебя. И всегда буду любить.
Могучий храп отца при этом не прервался ни на миг.

* * *

В дверь постучали.
Не робко и не осторожно, не нагло и не бухая мужицким мозолистым кулаком в дубовые лакированные доски, сбитые вместе, не выпрашивая разрешения войти, а просто извещая, предупреждая о себе. Скрипнув, дверь чуть приоткрылась, потом открылась настолько, чтобы в комнату смогла впорхнуть невысокая стройная девушка – или еще девочка? – лет двенадцати или чуть старше.
– Плесень и бурая гниль! Почему вы не заперлись?! – безжалостно топча цветущий живой ковер, девчонка прошла мимо древнего – как еще в пыль не рассыпался? – пластикового стола, за которым сидели две женщины. На ходу она бросила на столешницу два запечатанных полиэтиленовых пакета. В одном были еще живые насекомые: комары, слепни, стрекозы. В другом – нечто вроде кусочка коры с налипшей землей. У дальней каменной стены, не прикрытой гобеленом-плетенкой, а обшитой, как и прочие стены в княжеских покоях, пластиковыми панелями, девчонка плюхнулась на старинный сундук, уж очень похожий на корпус компа из лаборатории, – тот затрещал под ней старинным пластиком, намекая, что готов развалиться в любой момент, однако девчонку это ничуть не смутило, она, похоже, не испытывала благоговения перед древним, довоенным еще, хламом.
С запозданием потянувшись рукой к носу, девчонка звонко чихнула. Всю ее с головы до ног покрывал зеленый налет пыльцы. От чиха над головой девочки поднялась полупрозрачная дымка. Теперь стало видно, что волосы у малышки рыжие. Да не просто рыжие, как у большинства ее сверстниц, а огненные, аж пылающие в лучах заходящего солнца. Стоило на них взглянуть хотя бы вскользь – и глаза слезились от рези.
– Ну и на кого ты похожа? – едва не смахнув со столешницы керамическую солонку-гриб с якобы продырявленной червями шляпкой, из-за стола порывисто поднялась высокая женщина. Говорила она тихо, но властно. Заплетенные в косу волосы были аккуратно – ни одна прядь не выбилась – уложены вокруг ее головы. Одета она была в скромную, совсем без украшений, зеленую плетенку почти что до пят. Ее глаза были ярко-голубыми, точно две ручейные льдинки в начале весны.
– Как на кого похожа? На тебя, конечно, – ответила ей девчонка, вертя в руках старинную пластиковую куклу без головы, зато с длинными-предлинными ровными-преровными ногами и жалкими обрывками когда-то яркой одежды.
– Дочь, а ну-ка живо приведи себя в порядок! – Женщине пришлось повысить голос на девушку, и она невольно закашлялась. Похоже, нечасто ей приходилось так делать.
– Даринка, ну что это за чушь? Ну как ты разговариваешь с матерью? – разглядывая принесенные пакеты, пожурила девчонку вторая женщина, оставшаяся сидеть за столом. Она сняла с головы впопыхах коряво надетый парик из светлых завитых волос и положила его на хрупкую полиэтиленовую скатерку, расчерченную на квадраты синими полосами. Ее череп был лысым и гладким, как отполированная седалищами скамейка. – А ты, Селена, успокойся, присядь. Даринка сейчас все сделает, как надо. Она же умничка. Она же принесла нам все в коконе .
Быть умничкой прежде всего означало, что Даринке следует, не медля и не переча матери, полностью раздеться и выкинуть безнадежно испорченную одежду подальше в коридор.
– Не заперто, дочь, было, потому что мы с Ренаттой ждали тебя. Да и чего нам запираться? Лезь уже, помыться тебе надо. – Селена указала на большую деревянную ванну, занимающую четверть помещения. Над ванной поднимался пар. Рядом с ванной на большом мертвом табурете дожидались купальщицу мыло и живые плетеные полотенце и мочалки. – И хорошенько помыться. Так, чтобы под ногтями на ногах не осталось грязи и уши стали прозрачными.
Даринка быстро вышла в коридор, обнажилась – сквозняк, гуляющий по замку, тотчас заставил затрепетать ее стройное юное тело – и, вернувшись в княжеские покои, подошла к ванне.
Ванна была полна мелких, не больше фаланги мизинца на ноге, рыбок. Стоило только Даринке поставить ногу на шершавое дно и опуститься в воду, как рыбки со всех сторон накинулись на нее. Они щипали и покусывали ее кожу, дергали за волоски на теле, щекотали ее маленькую упругую грудь и огрубевшие крестьянские пятки. Это было так забавно, что Даринка рассмеялась и плюхнула руками по воде так, что брызги долетели до стола. Рыбки испуганно шарахнулись, то тут же и вернулись к ней, чтобы пощипать ее пальцы, срывая с них своими жадными крохотными ротиками не только пыльцу, но и мельчайшие частички омертвевшей кожи.
– Даринка, с головой ныряй, эта чушь зеленая у тебя в волосах, не надо тебе ее.
Даринка с удовольствием послушалась тетушку Ренатту и, не закрыв глаза, опустила голову под воду. Тотчас над ней расплылось бледно-зеленое облако, к которому, сверкая серебристыми животиками, устремились все рыбки сразу. Они так быстро очистили воду от пыльцы, что Даринка даже не успела захотеть опять глотнуть воздуха.
– Живучие рыбки, вода вон какая горячая, у меня аж вся кожа покраснела! – вынырнув, прервала беседу женщин Даринка.
Мать с неудовольствием на нее покосилась:
– Да им в ванне холодно даже. Они ж обитают в Кипяточке. А их родственники – не отличишь внешне – плавают в озерах на дне радиоактивных кратеров. Но те рыбки уже давно бы тебя до косточек обглодали, как они обгладывают упавших в озеро кратерных коз.
Даринке враз перехотелось плескаться в ванне, хотя обычно она была не прочь посидеть в горячей воде, пока та не станет чуть ли не ледяной.
– В город возвращаются солдаты, – сказала Даринка. – Я со стены за ними наблюдала, подслушала немного, пока они не стали как все, пока еще нормальные были. Объединенное войско трех княжеств разбито и отступает. Карательные отряды полукровок преследуют наши части и атакуют. Князь Мор…
– Чего это ты замолчала, Даринка? Говори же. Нам с мамой интересно, что за чушь творится снаружи.
Даринка покосилась на Селену. Та едва заметно кивнула.
– Князь Мор погиб.
– Что?! Чушь! – всплеснула руками Ренатта. – Войско – может быть. А про моего сына – чушь. Я же чувствую. – Она приложила ладонь к левой груди, на виске вздулась венка. – Я же чувствую, что он… что он есть. Да, он есть!
– Но солдаты… – Даринка замолчала, заметив, как мать покачала головой, и, чуть подождав, предложила: – Может, начнем уже?
Селена и Ренатта встали по бокам ванны. Даринка подала им руки – и тело ее выгнулось дугой, как только позвоночник не сломался. Из носу на радость рыбкам закапала кровь, окрашивая воду розовым. В глотке заклокотало, глаза выпучились. От резкой боли – это кокон  покрылся сетью трещин – Даринке хотелось кричать, но кричать не получалось, то ли язык распух и заполнил собой весь рот, то ли судорогой свело челюсти, а еще губы онемели, – и тут кокон  разорвало изнутри!..
…она вновь была на улицах Моса, среди бедолаг, облепленных зеленой пыльцой. Она была еще достаточно юна, чтобы не поддаться чужой воле, ее биохимия – очередное забавное, но непонятное словечко от тетушки – еще не преобразилась настолько, чтобы тело приобрело способность подчиняться чужим приказам, несмотря на присутствие в организме пыльцы. Как посоветовала тетушка Ренатта, Даринка воспринимала происходящее вокруг как игру, в которой участвует целый город, все его жители. Правила игры были простые: надо всего лишь делать то, что делают остальные, быть заодно со всеми, как бы противно это ни было, ведь кокон  все равно защитит ее, соберет в себя все нехорошее. «Тебе надо стать частью их биомассы», – сказала тетушка Ренатта. Плохо только, что Даринка настолько заигралась, что в какой-то момент почувствовала, что больше не принадлежит себе, что она не просто подчиняется существу, которое называет себя Родд, но является неотъемлемой частью его, и во всех его злодеяниях – жутких злодеяниях! – есть и ее вина. Тогда ей расхотелось играть. И она будто бы проснулась и увидела такое…
Крик наконец вырвался из легких Даринки, протолкнулся мимо языка и разжал челюсти. Даринка забилась в истерике. Она плакала и кусала губы, ей виделись рыбки-трупы посреди алого моря, она визжала и рыдала до умопомрачения, она ненавидела себя и Родда, и Родда в себе, она вырывалась, просила мать и тетушку отпустить ее, она должна была взглянуть на свои руки, есть ли там кровь, и если нет, то на пальцы, ведь, может, под ногтями…
– Дочь, прекрати, – сказала Селена и положила ей ладонь на лоб. – Отдыхай.
И Даринка вдруг оказалась на полу, среди мягкой нежной травы, среди сладко и пряно пахнущих цветов, и глаза ее сами собой закрылись. Откуда-то издалека доносились встревоженные голоса: «Пока мы готовились отразить угрозу из космоса, проморгали опасного врага не просто на Земле, а у себя под носом», «Создатель начал наступление? Не думаю. Это не в его стиле, это полная чушь. Уверена. Захват Моса – личная инициатива этого самого Родда, кто бы он ни был. Откуда он взялся вообще?», «Кто он и откуда – сейчас уже неважно. Его биоконтроллеры примитивны, но достаточно эффективны», «Как бы то ни было, мы решим эту проблему», «Да, конечно».
Когда Даринка очнулась, ни мамы, ни тетушки рядом не было.
Обнаженная – только густые мелкие завитки волос норовили прикрыть собой ее грудь, живот и ягодицы, – она взяла со стола старинную пластиковую куклу с длинными-предлинными ровными-преровными ногами.
Сейчас Даринка чувствовала себя такой же куклой.
Куклой без головы.

* * *

– Даль, ты где? Нам что, бурая гниль, пять лет и мы играем в прятки?!
Побагровевший от злости Зил ответа не услышал, зато увидел альбиноса. Свернув в неприметную улочку слева, тот остановился возле выгоревшей на солнце матерчатой палатки, где торговали едой. Над жаровней под навесом на шампуре румянился шмат мяса, обильно покрытый специями и потому вряд ли свежий. Впрочем, в городе вообще вседа сильно смердело, и Зилу неимоверно повезло, что от сильных запахов его спасала маска, так стоит ли придираться?.. На столике рядом с жаровней лежали остро заточенный нож и кипа одноразовых тарелок, свернутых из крупных листьев. У жаровни стоял повар-торговец, мужчина пожилой, опрятный.
Зил присоединился к союзнику.
– Дружище, ты чего здесь забыл?
– Проголодался. А ты всерьез собираешься добраться до замковой площади по центральным улицам, где народу – не протолкнуться? Если не передумал туда, мне с тобой по пути. Пока что по пути. Ладно, так уж и быть, проведу тебя по Мосу, можешь сильно не упрашивать. Но как найду дорогого мне человека – сразу прочь из этого мерзкого города!
Леший невесело хмыкнул. Он-то не задумывался еще, как будет действовать в Мосе. Главным ведь было проникнуть за стену, дальше этого планы не строились… Ну а так-то поиски Даринки и мамы следовало, конечно, начать именно с площади, потому что там он видел сестренку глазами говорца и его подруги. Понятно, что Даринки на площади уже давно нет – чего бы она несколько дней кряду стояла на месте? – но от чего-то же надо отталкиваться. Первым делом – расспросить народ у княжеского замка, где любят прогуливаться горожане и где всегда полно зевак, а там посмотрим…
– Сколько за порцию? – спросил Даль у торговца.
Торговец не ответил. Казалось, он вообще не замечал никого вокруг.
– Так сколько за порцию, отец? Ты спишь, что ли? – Альбинос шагнул ближе и щелкнул пальцами у торговца перед носом.
Тут же торговец принялся нарезать мясо тонкими пластами и затараторил, глядя почему-то мимо Даля, точнее, вообще никуда не глядя:
– Вкусно. Покупай. Хорошая еда. Покупай. Вкусно…
– Ну, и сколько за порцию? – Голос Даля глухо прозвучал из-под маски.
– Вкусно. Покупай. Хорошая еда…
Даль чуть отступил – и мужчина замолчал.
Даль опять шагнул к палатке.
– Вкусно. Покупай. Хорошая еда…
Зила передернуло. На лбу и спине выступили капли холодного пота. Торговец двигался и говорил, только когда рядом с ним кто-нибудь останавливался, но это была лишь видимость жизни, а не жизнь, да и та прекращалась, как только мужчину оставляли одного.
– Хватит, дружище. Идем уже.
– Идем, да… Знаешь, леший, тут впервые затягиваются бодрящей смесью раньше, чем начинают ходить. Здесь с восходом солнца вливают в себя первую кружку ячменной браги, закусывая пойло дешевым переперченным мясом, которым брезгуют даже уличные шавки. – Даль быстро двинул по узкой тесной улочке, леший поспешил за ним. Вдоль стен домов тут были расставлены длинные столы, за столами сидели любители шашек. А чего не сыграть после трудового дня? Да под холодное пиво вприкуску с подсоленными земляными орехами? А вот не сыграть. Потому что пыльца зеленью въелась в кожу под носами любителей, сделав их лица отрешенными, движения – судорожными, да и двигались они, лишь когда союзники оказывались рядом.
– Еще недавно Мос славился ворами-карманниками и подростковыми бандами. По этому району мы не смогли бы пройти, не заплатив местной пацанве оброк. – Даль крутил головой по сторонам, ожидая, что их, наконец, атакуют или что на худой конец к ним хоть кто-то пристанет. Так и не дождавшись, он заметно расстроился. – А теперь вот преступности в городе нет. Совсем.
– Лучше б была, да, дружище? И лучше б курили и пили с самого утра?
Даль остановился, взял Зила за плечи и посмотрел ему в глаза.
– Лучше. Все что угодно лучше, чем так. – Под маской было видно, как шрам альбиноса, разорвавший кожу от левого виска до подбородка, побагровел по краям.
Лешему стало не по себе.
– Дружище, откуда ты все знаешь? – спросил он, чтобы скрыть смущение. – Ну, про этот район? Про карманников и банды?
Улица петляла из стороны в сторону, изгибалась и ветвилась подворотнями и тупиками, заваленными мусором. Неподвижный воздух там будто бы уплотнился, и тонжерр в тех закоулках осел зелеными сугробами и забил собой все щели. Развеянный над Мосом, он воздействовал не только на людей. Вместе с измазанными пыльцой насекомыми его склевывали птицы и слизывали с булыжных камней козы и свиньи, расхаживающие по улицам у хозяйских домов. Одурманенные люди сохраняли хотя бы видимость деятельности, а вот животные просто дохли через некоторое время. Тут и там то и дело попадались трупы скота и пернатых.
Мазнув взглядом по оплетенным диким виноградом развалинам довоенного еще дома, Зил отчего-то вспомнил, что в Щукарях тонжерр не только не убил его, но унял боль и чуть ли не мгновенно залечил раны. Что ж, судя по тому, что он увидел в Мосе, ему еще предстоит заплатить сполна за то волшебство.
– Я прожил тут много лет. Долгих-долгих лет, – сказал вдруг Даль. – В тот год случился неурожай, и родители продали меня в рабство. Как и все, мой хозяин знал: дожив до подросткового возраста, каждый альбинос становится говорцом. Он рассчитывал продать меня, когда я обрету дар. Тогда он заработал бы в разы больше, чем заплатил моим матери и отцу. Но он просчитался. Я взрослел, а дара у меня все не было и не было. Кормить меня бесплатно хозяин не собирался, и потому он сдал меня в аренду торговцам бодрящей смесью, продажа и употребление которой карается в первый раз отсечением рук, а во второй – головы. Как видишь, я жив и руки у меня на месте. Так что я повидал Мос не только из окна княжеского замка. Скрываясь от ратников, я узнал тут все входы и выходы, все лазейки и подвалы. Со мной в Мосе не пропадешь!
Солнце перевалило за полдень, когда над крышами домов показалась высокая башня княжеского замка. Говорят, она устояла во время бомбардировок Третьей мировой – такая крепкая, что ударная волна ее не взяла. Зил в это не верил. Наверняка башню заново отстроили уже после войны. Хотя зачем кому-то после самой страшной бойни на планете тратить время и силы на бесполезное, в общем, здание с замысловатыми кругляшами в верхней трети?.. Впрочем, в столице Зилу чуть ли не все казалось неправильным, надуманным, непригодным для жизни и до омерзения расточительным. И люди в Мосе жили нервные, торопливые, отвечающие коротко, не задумываясь, если они вообще удосуживались тебя заметить.
– О роще у замка легенду знаешь? – спросил Даль.
– Обижаешь, дружище!
У княжеского замка росли кедровицы редкого вида – с мелкими мягкими иголками. Такой иголкой и грудничок себе палец не расцарапает. Согласно легенде – Зилу ее батя рассказывал, – каждый князь, взойдя на престол Моса, клянется извести насаждения у замка, пригоняет лесорубов, снуют подводы, шум, гам, щепки, шишки… К закату – ни единой кедровицы у замка. Даже пней не остается. Князь, конечно, доволен, князь идет в опочивальню. А наутро видит – деревья на месте, иголки зеленые, совсем не острые…
Даль начал проявлять признаки беспокойства: вертел головой и без надобности тер рукавом прозрачную пластину из крыла птера, предохраняющую глаза от попадания тонжерра. Зил прислушался к своим ощущениям и понял, что давно уже, чуть ли не от самых ворот слышит какой-то странный гул, который становится все громче и громче. Ерунда, от усталости в ушах кровь стучит или еще что…
– А про то, что кровь казненных на площади под кедровицы сливают, слыхал? И что трупы там закапывают, и потому у кедровиц иголки мягкие?
– Не-а, не слыхал, – повернув вслед за альбиносом направо, леший едва не врезался в группу замерших прямо посреди улицы жителей Моса. Десятка полтора человек тут было. Они просто стояли, не шевелясь и дружно уставившись в одну точку – в стену трехэтажного дома. И торчали они здесь, похоже, не один день и не два, потому что их изрядно присыпало пылью. Из-за пыли они настолько сливались с улицей, что Зил их не сразу опознал как людей – решил, что перед ним памятники из серого гранита. Только лица у них были зеленые; на эту зелень было неприятно смотреть, но взгляд непроизвольно останавливался на отрешенных, ничего не выражающих глазах.
Чем ближе союзники подбирались к княжескому замку, тем чаще им поперек дороги вставали такие вот группы замерших на месте изваяний из плоти и крови, которые разве что дышали и иногда моргали. Похоже, хозяин им даже испражняться не разрешил.
Этих групп становилось все больше и больше. Чтобы пройти, приходилось маневрировать между людьми, на ощупь напоминавшими закостеневшие трупы, разве что не холодные. Зил протискивался, кого-то отодвигал, кому-то с хрустом поворачивал в сторону отставленную ногу. Выход на замковую площадь перекрывал плотный – в десяток слоев – строй человеческих тел, прижатых локтями друг к дружке, держащих соседа за руку, обнявших за плечо.
– Бурая гниль! – сорвалось с губ лешего.
Он удивился-таки, обнаружив в центре Моса эскадрилью пиросов. Это был один из отрядов, посланных в погоню за отступающими частями истинных людей. Понятно, пиросы быстрее прочих добрались до столицы княжества презренных чистяков, и тут, в небе над городом – вот незадача! – они, как последние сухопутные, угодили в ловушку, пролетев через облако тонжерра. Так что теперь неподвижности ястребков, стоявших крылом к крылу, могли позавидовать камни у них под ногами.
– Родду без разницы, кем управлять. У рабов расы нет.
– Не у рабов, дружище. Раб же сам, без приказа хозяина, может в носу поковырять, а тут… У пальцев расы нет. Или у ногтей. Или…
– Я понял, Зил. Не стоит продолжать.
Уже виднелся над головами впереди памятник Всем Выжившим, установленный у игриво размалеванной – чересчур цветастой! – казармы ратников. Личная гвардия должна всегда быть неподалеку от князя, чтобы при необходимости тотчас спасти его от внутренних заговорщиков и коварных внешних врагов. Всеми Выжившими были почему-то только двое бородатых мужчин. Вот как они дали потомство без жен – красоток или хотя бы косых и кривых простушек?..
Бородач, возвышавшийся над вторым бородачом, зачем-то решил отобрать у товарища его короткий меч, мол, тебе и щита хватит. Причем схватился он вовсе не за рукоять, как поступил бы всякий нормальный воин, а за лезвие. Наверное, пальцы ему не нужны. Дальше зеленела легендарная роща кедровиц, рядом с ней приник бурым гранитом к брусчатке склеп, сооруженный непонятно для чего задолго до Третьей мировой. Говорят, над входом в него раньше была надпись, прочитав которую человек падал замертво, и сгубила она столько же народу, сколько и война. И вот однажды великий князь Моса приказал ослепить десяток рабов, а уж те, не имея возможности надпись прочесть и погибнуть, ее, поганую, уничтожили. Еще ходили слухи, что под склепом располагается лаборатория Мора, где тот изготовил яд для своего почтенного батюшки. По другую сторону рощи величественно возвышалась над городом башня княжеского замка.
Последние меры до площади дались союзникам непросто.
Работая локтями, оттаскивая кого-то, кого-то укладывая на соседей, они потратили столько же времени, сколько заняла приятная прогулка по озелененному тонжерром городу. Смеркалось, тени удлинились, подул ветерок, и в небе над Мосом появились мелкие летучие мыши – с кулачок ребенка, – пожиравшие мотыльков и комаров.
Перед парнями открылась большая – очень большая! – городская площадь.
И на ней яблоку было негде упасть, как говорили предки. Падать на брусчатку было некуда из-за трупов. Всю площадь усеяли тела, кое-где в несколько слоев. Здесь были многие тысячи, десятки тысяч трупов. Зил хрипло задышал, к горлу подкатил кислый ком. Только бы не вывернуть в маску содержимое желудка. Маска защищала его не только от тонжерра, но и от трупной вони. Бурая гниль, да здесь же половина населения Моса! Вот почему на улицах так мало людей!
А еще сюда чуть ли не со всех Разведанных Территорий слетелись птеры. Щелкая окровавленными жвалами, сотни, если не тысячи этих тварей ползали по трупам на площади. Зил столько падальшиков не видел даже на Поле Отцов. Оттуда их прогнала лютая зима, а тут, в Мосе, им было раздолье, никто их не гнал, никто не отнимал еду, чтобы сжечь ее, а пепел развеять. Вот они и бродили по телам – с наслаждением отрыгивая, копошась, переваливаясь с боку на бок и хлюпая лапами, чуть ли не до основания погружаясь черными сегментами в размягченное месиво, стрекоча грязными крыльями и жужжа. Подумать только, птеры жрали чистокровных на центральной площади Моса! Мерзкие твари! Да они так набили свои брюха, что у них подгибались лапы под тяжестью тел. Они не то что взлететь, они ходить уже не могли!
И кровь. Везде кровь.
Кое-где она давно свернулась, спеклась и высохла, ее выдул ветер, превратил в обычную пыль. Но тут и там блестели озера еще свежей крови, в них барахтались бесчисленные стаи мышар, поднявшихся на поверхность из подземелий Моса. Мышары лакали кровь. Мышары обгладывали зеленые лица мертвецов и прогрызали вздувшиеся животы, шумно выпуская из них скопившиеся газы.
Заставив себя не закрыть глаза и смотреть, леший крутил головой по сторонам. Разорванные куртки-плетенки. Вообще много рваного. Да и как одежде остаться целой, если рукав отрывают вместе с рукой?.. Торчащие из плоти кости, белые-белые. И везде тела изломанные и разодранные так, что непонятно, где голова, где руки, а где ноги, тем более что частенько чего-то не хватало… И полчища мух, комаров, слепней, многоножек и прочих насекомых. Именно они создавали тот гул, который Зил услышал еще у ворот и к которому привык, даже перестал его замечать, пока шел по городу.
Союзники быстро переглянулись.
– Леший, ты это видишь?.. – покачнувшись, Даль едва не свалился в воронку от взрыва чего-то слабенького, несущественного, глубиной всего-то мер пять, с давно уже пологими склонами, этой весной зазеленевшими молодой травой. На площади было много таких воронок, как и по всему Мосу. На траве вниз лицом, раскинув руки, будто желая обнять всех-всех-всех, лежал труп мужчины.
– Вижу, дружище. Так что хватит себя щипать. Дыру в плетенке сделаешь.
В ответ альбинос пробулькал нечто невразумительное. Он тоже боролся с тошнотой.
– Леший, надо уходить отсюда, – наконец выдал Даль.
– Но моя сестра! – Зил куснул губу и мотнул головой. – Узнать надо, расспросить кого-нибудь.
– Ну так спрашивай и пойдем.
Зил посмотрел на трупы, будто всерьез рассчитывая, что они поднимутся и расскажут ему все, что знают. Потом он посмотрел на Даля и пожал плечами. Расхохотались они одновременно, хотя им было вовсе не смешно.
– Дружище, ты передумал спасать свою подругу?
– Нет, не передумал. Она там, – Даль кивнул, указав на заостренную башню княжеского замка, проклюнувшуюся из квадратного в сечении краснокирпичного основания. – Ее не надо спасать, она умеет постоять за себя. Я вот только-только с ней связался. Хотел сделать сюрприз, появиться неожиданно, без приглашения, но передумал из-за этого всего. – Даль покосился на тела и, не моргая, уставился на замок. – Она предупредила меня об опасности, леший. Впрочем, нам уже поздно бежать.
– О чем ты?.. – Зил проследил за взглядом альбиноса.
Закругленные в верхней части ворота замка распахнулись, и наружу вывалилось – или вытекло? – нечто громоздкое, постоянно меняющее форму и представляющее из себя груду переплетенных между собой извивающихся «корней», издававших шелест и скрежет. С громким чавканьем подмяв и раздавив до этого уже изуродованные тела, это нечто быстро заняло треть площади. Заслонив собой спешно покидающее Мос солнце, в воздух поднялись мириады недовольно жужжащих насекомых.
– Нам с этим не справиться, леший. Нужна помощь. Зови своих друзей.
– Сейчас покричу. – Зил обернулся. Проделанную ими брешь плотно закупорили тела рабов Родда, так что отступать было некуда.
– Не надо прикидываться дурачком, у тебя это слишком хорошо получается, могу поверить, что ты такой и есть. – Даль схватил лешего за плечо и развернул его к себе лицом. – У меня дар, и я разрешаю тебе им воспользоваться. Нет, я настаиваю. Ты должен им воспользоваться.
– Вот так встреча! – пророкотало над площадью, заставив даже самых откормленных птеров тревожно затрепетать крыльями и подняться-таки в воздух. – Недавно только виделись. Зил? Кажется, так тебя зовут?
Приблизив свою маску к маске говорца, Зил утонул в его прищуре – и вынырнул в зрачках Траста и Лариссы. Он попросил друзей о помощи, сказал им, где он и что происходит. Почувствовав их неуверенность, их замешательство и даже неприязнь, ответа дожидаться не стал, оттолкнул от себя Даля, сцепка их взглядов разорвалась чуть ли не с треском. Зил закрыл ладонями маску. Глаза лопнули и он ослеп? Нет, к сожалению, он все еще отлично видел трупы.
И видел мерзкое чудовище, раскинувшее по площади «корни».
– Здравствуй, Родд, – сказал чудовищу леший. – Рад снова встретиться.

Глава 4
Меня зовут Крыця

Дирижабль низко – не так низко, как нужно было, но все же опасно низко – завис над поросшей ярко-зеленым мхом выемкой кратера, на дне которого чернело озеро.
Местным козам, единственному виду теплокровных, выжившему в условиях высокой радиации, это не понравилось, и потому шестилапые со всех копыт помчались прочь по стеклянистой равнине. А вот скальные драконы пока что не спешили выбраться из укрытий, надеясь, что незваный толстобокий гость уберется сам. Ну да если б им взбрело-таки в голову атаковать летательный аппарат наследников, у Мазарида и его парней было чем укоротить когти крылатым ящерам, кое-что забавное они позаимствовали в тайном арсенале под Инкубатором. Пусть скальники только попробуют высунуться, мало не покажется, ощериться не успеют.
– Парни, вы жрали когда-нибудь жареных драконов?! На угольках?! Барбекю?! – взревел Мазарид. – Самое время попробовать!
Из-под зеленой, как кожа лягушки, резиновой маски изолирующего противогаза, жирной от смазки, слова прозвучали глухо, совсем не по-командирски.
Дирижабль тряхнуло и под скрежет шпангоутов повело вниз и в сторону – прямо на острую кромку ближайшего скального выступа. Еще чуть-чуть – и гондолу проткнет и разрежет. Воздушные потоки здесь нестабильны, тяга создается непонятно как, когда угодно, и так же пропадает без следа. Натужно взвыли двигатели, сжигая измельченное в пыль топливо, завертелись вентиляторы, вытесанные из железного дерева. С задачей они справились – выровняли воздушный аппарат, вернули его на прежнее место. Видать, экипажу в рубке – лучшему экипажу обороны Минаполиса – не хотелось пока терять машину и гробить себя и пассажиров.
Полковник Саламан втайне от Совета управителей отправил на розыск отступников из группы Бареса лучших следопытов Разведанных Территорий. Все следопыты были чистяками, но не чурались работать на наследников. Задачей следопытов было найти беглецов, однако ни в коем случае не приближаться к ним – якобы чтобы не вспугнуть. Еще одним условием было то, что следопытам вменялось поддерживать постоянную связь с Саламаном с помощью стандартного общевойскового приемопередатчика. Благо, этого хрупкого добра спасители оставили наследникам без счету.
Аккуратно, чтобы не оборвать провод, майор коснулся блестящей, как зеркало, пластины и поправил серебристый обруч у себя на бугристой от застарелых шишек и шрамов башке. Постоянная связь с ним и следопытами нужна полковнику для того, чтобы исключить повторную утрату Главного Активатора. Разумно. Весьма разумно. Но одновременно и весьма глупо. Как повлиять на события, всего лишь наблюдая за ними и при этом будучи за многие тысячи мер от них? Как можно издалека заставить Мазарида рисковать личным составом ради того, чтобы взять живым – обязательно живым! – беглеца по имени Шацу, личного адъютанта генерала Бареса, цель номер один из списка команды отступников и наиболее вероятный носитель Главного Активатора?! Один из следопытов вычислил беглеца, дал координаты, так что оставалось всего ничего – во что бы то ни стало в целости и сохранности доставить его в Минаполис. Таков приказ Саламана. «За неисполнение – трибунал!»
Однако выполнение приказа не представлялось Мазариду возможным. Ну никак. Потому что беглец нырнул в озеро. Подумаешь, захотелось ему искупаться, ничего страшного, чище будет перед палачами стоять. Увы, озера в этих краях особенные – радиоактивные, потому что на дне кратеров, образованных мощными врывами. Так что водные процедуры для Шацу могут быть – и будут – фатальными. Вопрос в том, сколько он протянет еще. И уж точно его надо как можно быстрее вытащить из воды. Мерзкая старая жаба, не сиделось же тебе в преддверии хорошего дня в недрах Полусферы, да рядом со старичками-советниками!..
Майор обвел взглядом личный состав, построенный на палубе боевого отделения. Отличные ребята. Профи, побывавшие в жутких передрягах и победившие. Элита.
Конечно, надо было отправить вниз рептилуса – их в отряде было достаточно, – потому что эти создания просто созданы для ведения боевых действий в воде и под водой, но во взводе и так поговаривали о том, что командир неровно дышит к голубокожим, терпеть их не может и старается всячески унизить по поводу и без. Неровен час вспыхнет бунт. Так что… Мазарид уставился на крохотного пироса, вооруженного громадной инопланетной хренью размером втрое больше его самого. Ну не это же чудо вниз посылать, верно? Еще утонет…
– Ты, – Мазарид ткнул конец фала в грудь крупному тайгеру, выше его ростом на целую голову. – Прыгай и достань мне беглеца живым.
– Что? – Кошачьи глаза за стеклами противогаза округлились.
– Прыгай в воду. – У майора зачесался обрубок хвоста. Он терпеть не мог лишних вопросов, а этот вопрос был еще и неуместным и несвоевременным.
– Но ведь вода радиоактивная.
Мазарид едва не зарычал.
– Прыгай. Это приказ.
– Но я…
Майор вскинул автомат и выстрелил тайгеру в слишком большой – не пристало бойцу размышлять над приказами – лоб. Брызнуло смесью из крови, резины противогаза, костей и того, что заменяло идиоту мозг. Дернув лапами, тело перевалилось через борт боевого отделения и, кувыркнувшись, шлепнулось в озеро. Вода вокруг него быстро начала краснеть. Над поверхностью воды показалась голова беглеца, длинные черные волосы на затылке которой были перехвачены серебристой проволокой – а он любопытен, этот адъютант генерала Бареса! – и тут же голова вновь скрылась в пучине.
Мазарид почувствовал на себе недобрые взгляды. И уж совсем зло на него смотрел из-под линз противогаза малыш-пирос с громадной хреновиной в худеньких лапках. Как бы не выстрелил… Если раньше подчиненные его просто недолюбливали – как едва терпят заносчивых выскочек, – то теперь его возненавидели. Это плохо. Мазариду без разницы, кто и что о нем думает, – пусть хоть проклинают, наплевать ему на это. Однако если чувства могут помешать подчиненным четко, без сомнений и лишних – преступных! – разговоров выполнять приказы, нужно подавить их в зародыше.
Щелкнув новеньким, тугим еще карабином, Мазарид пристегнул фал к ремню и, медленно поставив автомат у борта – уж больно нервно на него некоторые косились, – снял с себя разгрузку, приемопередатчик и противогаз.
За каждым его движением наблюдали недоверчиво, с прищуром.
Вдохнув побольше воздуха, он легко перемахнув через борт.
Высота была довольно приличная, – ниже дирижабль просто не мог опуститься. Майор сильно ударился ногами о воду, ушел в нее с головой, погрузившись сразу мер на пять, ушам стало больно. Не спеша всплывать, он открыл глаза. Сверху вода казалась черной и мертвой, но тут, на глубине, все было иначе. Озеро было прозрачным и просто-таки кишело жизнью: мелкие рачки, раки покрупнее и какие-то пиявки бодро бросились к майору, желая откушать его плоти. Отбиваться от них не имело смысла, не до того. Беглеца нигде видно не было, хотя озеро, благодаря прозрачности воды, просматривалось от берега до берега. Вот только на дне озера что-то светилось мягким светло-зеленым светом. Развернувшись головой вниз, Мазарид нырнул глубже. Светились останки коз. Похоже, погибая, они падали со склонов в озеро, где мягкие ткани становились добычей рыб, креветок и пиявок, а твердые покрывались налетом радиоактивного ила.
Из мягкого света, взбурлив воду, выплыли один за другим десяток острых шипов. Мазарид легко от них уклонился. Да это же беглец выстрелил в него из шипомета! Глупый лягушонок. Шипомет, конечно, отличное оружие, но не в воде же.
Шацу прятался за грудой светящихся козьих останков, но как только понял, что место его пребывания раскрыто, извиваясь всем телом, точно пиявка, атаковал Мазарида с ножом в левой руке. Бесполезный шипомет он уже сунул в набедренную кобуру. Двигался рептилус быстро и уверенно, он был создан воевать в воде, глубина давала ему преимущество перед сухопутным тайгером. Но за Шацу явился не просто какой-то котенок, а Мазарид! К тому же, судя по бездействующей правой руке, она у рептилуса была повреждена – скорее всего, сломана.
Нож метнулся к животу тайгера с такой скоростью, будто вода его вовсе не тормозила, – несмотря на преклонный возраст, рептилус обладал удивительной, просто невероятной силой. А еще адъютант, штабная крыса!.. Мазарид едва успел подставить руку под удар, чуть не ставший для него смертельным. Руку обожгло болью. Но это ерунда. Главное, Шацу не удалось выпотрошить майора и кишки остались в брюхе – лезвие, пронзив плоть, распоров ее и выбросив в воду облако крови, уперлось в кость и, скользнув вдоль нее, вошло в основание протеза, застряв в щели. В тот же момент Шацу, мгновенно сообразив, что ножа он лишился, выхватил шипомет и, ткнув его в лицо Мазарида – разбил губы, сволочь! – нажал на спуск. Первый шип майор поймал клыками и вновь выстрелить в себя не позволил – вывернул голубое запястье так, что Шацу еще долго не сможет ничего левой лапкой держать. Затем тайгер оторвал шипомет от присосок на пальцах рептилуса. Не без труда – другой на месте жабы сразу бы сдался, – заломив руки беглецу за спину, Мазарид всплыл вместе с добычей.
– Хороший день для смерти, – как ни в чем не бывало, будто они встретились случайно на тенистой улочке в Минаполисе, поприветствовал его на поверхности Шацу.
– Пусть умрут наши враги, – шумно выдохнув и жадно вдохнув, ответил ему майор и, обмотав пленника фалом, рявкнул прямо в голубое лицо: – Где?!
Рептилус едва заметно скривился. Вертикальные зрачки его на миг затянуло мигательными перепонками. Но главное – он промолчал в ответ. Это означало, что он не готов пока что сотрудничать. Ну, это ничего, это нестрашно.
– Поднимай! – крикнул Мазарид.
Фал дернулся, натянулся. Лебедка потащила рептилуса и повисшего на нем тайгера к дирижаблю. Хорошенько размахнувшись, Мазарид врезал Шацу кулаком в живот. Нет, он вовсе не собирался истязать его, просто рептилусы имеют привычку уродовать свои тела, делая в них потайные карманы, обычно – в животе.
Майор не ошибся: у Шацу действительно имелся потайной карман, который открылся от удара. Вот только в кармане ничего не было. Вообще ничего!..
– Где?! – прорычал Мазарид.
Рептилус ответил ему презрительной улыбкой.
Отцепившись от него, Мазарид прыгнул обратно в озеро.
Он трижды обшарил все дно, – трижды! – под каждую светящуюся кость заглянул, всех раков поднял со дна, весь ил перерыл, но ничего не нашел.
– Командир, я поговорю с жабой. Особенно поговорю. Я умею, – предложил майору малыш-пирос, когда майора, мокрого, всего в пиявках и падающего от усталости и потери крови, подняли-таки на борт дирижабля.
Мазарид мотнул головой, обдав всех вокруг брызгами радиоактивной воды.
– Нет. Никогда! Не позволю, пока жив, наследников пытать! Доставим в Минаполис, а там пусть полковник Саламан решает, что с жабой делать. Пусть его там хоть живьем режет.
Пока майору зашивали и перевязывали руку, Шацу смотрел на него не моргая.
Просто смотрел.

* * *

Сунув правую ладошку под щечку, Ларисса посапывала на плетеном тюфяке. Ее обожаемая секира лежала рядом.
Траст провел рядом с Лариссой достаточно ночей, чтобы безошибочно определять, когда она действительно спит, а когда – всего лишь делает вид, надеясь, что из-за «крепкого сна» ее не будут ставить в дежурство, отправлять за хворостом для костра или – как сейчас – донимать неприятными разговорами. А уж с тех пор, как она умерла…
Рыжий тронул ее за плечо. Не пошевелилась, ударить не попыталась, Карой не замахнулась, даже дыхание не сбилось. Точно не спит. Точнее не бывает. Он намеренно отстранился , потому что разговор у них будет серьезный, и каждый должен принять решение самостоятельно .
Предвещая жаркий летний день, рассвет уже блестел в каплях росы на ступеньках дома и на редкой траве неподалеку, так что Траст, едва дождавшийся утра, решил, что уже можно растолкать блондинку – хватит ей бока отлеживать, тем более все равно прикидывается. Рядом, целомудренно прильнув друг к другу, двумя грозовыми тучами рокотали-храпели Майдас и мамочка Траста. Его невеста, свернувшись калачиком, спала в повозке. Мерзко орали в ивах над рекой большие белые цапли.
– Детка, вставай уже, поговорить надо.
Тишина в ответ.
– Детка, ну же…
Еще и левую руку под голову засунула.
– Детка, это уже не смешно, – прикрыв одной рукой пах и отвернувшись, чтобы сохранить глаза, Траст коснулся волос блондинки, заплетенных в косички.
Ответная реакция не заставила себя ждать и была весьма бурной.
– Не смей называть меня деткой! – пятерня Лариссы звонко врезалась в щеку Траста. Ее пятка с такой силой бухнула ему в грудь, что он взвился в воздух и, пролетев меры четыре, упал на спину. В общем, все как обычно, на это он и рассчитывал, поэтому под плетенку на груди и на спине напихал сухих водорослей – их полно на берегу, – а еще настелил водорослей в месте своего предполагаемого приземления, насчет которого не ошибся ни на полмеры. Так что серьезных травм ему удалось избежать.
Без резких движений, чтобы не злить блондинку, Траст приподнялся на локтях.
– Ларисса, может, хватит уже? Ты ведь тоже это видела  и слышала . Пора уже поговорить. И так всю ночь потеряли.
– О чем поговорить? Толстый, мне не о чем с тобой разговаривать, – Ларисса собрала косицы в толстый пук на затылке. – Мне так идет? Я так красивая?
– Ты всякая красивая, – отрезал Траст. Скрипнула повозка, и он заговорил тише: – Ты же прекрасно знаешь, о чем я хочу…
– Хочешь, да? – глядя ему в глаза, Ларисса провела кончиком языка по губам, и Траст осекся. – А то мне показалось, что ночью у тебя с желаниями – и особенно их исполнением – были проблемы.
Повозка заскрипела громче.
– Тебе приснилось, – поспешно уверил блондинку Траст, – это был плохой сон. Кошмар это был. Но я вовсе не о твоих снах хочу поговорить.
– Нет? – Ларисса сразу поскучнела. – А о чем же? О нашем верном лопоухом друге и его проблемах?
– Да, о нем. Он попросил нас о помощи. Он в Мосе. И он в серьезной беде. И он сказал еще…
– Что беда эта общая, что скоро она вырвется за пределы города, и что никто спрятаться от нее не сможет, и что если врага всего человечества не остановить, погибнем все, не только мы, но и наши родственники. Да, толстый, все это я слышала и все это видела. Зил сумел пробраться и в мою голову.
– Ты этого не видела уже, ты была уже… – Траст замялся. – С ним альбинос, а все альбиносы…
– Говорцы. Я знаю одного. Его зовут Даль, он говорец Мора, он помог мне бежать из замка.
– Вот как раз он и был с Зилом, когда я видел его в последний раз.
– Даль с лопоухим? Ты ничего не путаешь? – Ларисса задумалась и осторожно попробовала заглянуть  в Траста. Он позволил. Она скрестила руки на груди. – Не путаешь. Ну и что? Подумаешь, один – мой друг, а второй спас меня от Мора. Я собираюсь остаться в Щукарях с отцом, ясно тебе? Я тут окончательно умру вместе с ним. Так что ни в какой Мос я не отправлюсь.
– И правильно, – горячо поддержал ее Траст. – Не можем же мы вот так бросить все и помчать куда-то, у нас есть свои обязательства, своя жизнь. Я вот должен уехать домой с невестой и доказать ей, что я… – На щеках Траста заиграл румянец. – И доказать ей, что я достоин ее любви!
Тут оба они заметили, что повозка уже давно не скрипит, и что папочка Майдас и мамочка Миррайя давно уже не храпят, что все проснулись и внимательно на них смотрят, внимательно их слушают.
Недовольно замычав, корова двинула к ним вместе с повозкой, и все, конечно, повернули головы и увидели, что в повозке никого нет.
– Похоже, толстый, невеста от тебя сбежала. И я ее понимаю. Ладно, ты не смог ей показать свою мужскую удаль – с кем не бывает? – но с такой свекровью жить мало кто сможет. – Натянув улыбку на лицо, Ларисса кивнула Миррайе. – С добрым утром. Как спалось?
– Возле твоего уважаемого отца – сладко. Если ты понимаешь, о чем я. – Миррайя подмигнула Лариссе, заставив блондинку побагроветь от злости, а рыжего – от стыда.
Чтобы между женщинами не случилось драки, Траст поспешно сменил тему разговора:
– Хорошо, что моя невеста сбежала. Очень хорошо. Я не люблю ее, она не любит меня. Мне кажется, что это хуже, чем смерть, – жить с нелюбимым человеком. – Он хотел сказать это с тихой грустью, но предательская улыбка сама собой растянулась от уха до уха. – Да, хорошо, что я блоху убил!
– Ты совсем с головой не дружишь, парень? – рыкнул Майдас. – Какую еще блоху, крюк тебе в хребет?
– Блоху любви, – твердо ответил ему Траст.
Майдас открыл опять рот, но так и захлопнул его, стоило Миррайе положить ладонь его плечо.
– Уважаемый, не беспокойся. У моего сыночка есть странности, но еще у него есть редкий дар, сильный дар, с которым не пропадешь, что бы ни случилось. Он позаботится о твоей девочке. Почему я так думаю? Да потому что мой мальчик безумно ее любит, хоть и не хочет себе в этом признаться. Она для него дороже жизни. И – что в его случае особенно важно – дороже самой смерти. – Миррайя томно вскинула голову, подставив лицо лучам восходящего солнца. Сбросив рыжую косу себе на внушительную грудь, она начала неторопливо ее расплетать, превращая в густую копну волос, прямо-таки умоляющую неторопливо расчесать ее пятерней. Надув щеки, Миррайя удостоила Лариссу взглядом. – Ты, девка, тоже не переживай понапрасну. Я присмотрю за твоим родителем. Он у меня и на ноги поднимется, и вообще поднимется, да, уважаемый?
Последний вопрос был адресован Майдасу, и тот в ответ радостно закивал.
– Так что ты, Ларисса, бери своего ублю… своего молодого человека, крюк ему в хребет, и уходите, живите сами, а мы, старики, будем уж как-то…
Рыжий здоровяк моргнул. Да, его мамочка всерьез запала на Майдаса и уж теперь не отпустит его от себя, так что вскоре быть рыбаку новым отчимом Траста. И, похоже, Майдас очень даже не против этого. Да и Ларисса, как ни странно, не возражает. А значит, больше ничто не удерживало рыжего и блондинку в Щукарях. У них больше не было никаких обязательств ни перед кем. Судьба Траста – быть рядом с другом, помогать братцу ушастому, защищать его, а у блондинки должок перед альбиносом. Получается, что им давно пора отправиться…
– В Мос? – спросил рыжий Лариссу.
– Помочь кролику, – кивнула она. – И Далю, раз уж он связался с лопоухим.
Тут Майдас неожиданно пустил слезу. Его лицо, покрытое рытвинами оспин, сделалось жалким, он затараторил что-то про деточку-кровиночку, про то, что ему очень жаль и что он жутко сожалеет, крюк ему в хребет, в печень и в селезенку, так ему жаль. Ларисса кинулась к отцу, обняла его, и дальше он уже что-то шептал ей на ухо, до Траста долетело только «Ты одна уцелела. Молодец, что меня не послушалась, что сбежала» и «Моему братцу-прощелыге, если встретишь его, и позволит он себе чего лишнего, не поздоровится, если ты…». А Ларисса ему тоже что-то шептала, успокаивала, клялась, заверяла и говорила, что если кто рыжий приставать будет, обязательно оторвет ему приставалку…
Траст мог бы подслушать  весь их разговор, но это было бы неправильно. Он и Ларисса и так слишком близки, их соединила смерть. И потому каждому из них нужно хоть немножко личного пространства. У Траста должно быть укромное местечко в голове, где он может побыть один. Совсем один. И у Лариссы тоже должно быть.
Она привела его на песчаный берег, посыпанный рыбьей чешуей и политый кровью щукарцев, уже свернувшейся, запекшейся.
– По реке сплавимся.
В ивах громче закричали цапли.
– Детка, но ведь река течет прочь от Моса, – удивился Траст.
– Тогда поплывем против течения. Так быстрее будет.
В воде у берега плеснуло что-то крупное.

* * *

В черно-багровом небе над Мосом проклюнулись редкие звезды: одна, вторая, вон еще, и хватит. Да и не надо звезд, чем меньше света, тем меньше видны тысячи трупов, сваленных в кучи на брусчатке. Порывом ветра со скрежетом крутануло флюгер на вершине замковой башни.
Будто по команде, во всех сразу окнах замка загорелись лампы, привезенные торговцами с дальнего юга, и свечи из жира толстобоких тюленей, выловленных в Кипяточке. Изнутри здание тут же озарилось мерцающим желтым светом, будто пожар охватил его снизу доверху. Заодно досталось и прилегающей площади, ей все-таки запретили утонуть в ночном мраке. Как обычно в это время суток, на лице Родда появилось выражение легкой озабоченности. Ну какой же он молодец, что предусмотрительно сохранил челяди их никчемные жизни. Надо же кому-то соблюдать в княжьих покоях хоть какое-то подобие чистоты, и вообще…
Ветер взвыл сильней. Отвалившись от лица своего чересчур бледного дружка, которому он слишком пристально смотрел в бесцветные зрачки, мальчишка-леший тяжело задышал. Его собственные голубые глаза забегали по сторонам. Он, ничтожный человечишка, пошатнулся, едва не упал и прокричал свой глупый донельзя вопрос:
– Помнишь, Родд, ты сказал, что у меня интересная судьба – изменчивая?! Знаю, помнишь. А еще ты сказал, что только от меня она зависит! И что мне суждено отправиться к Древу Жизни!
– Я солгал. – Подмигнув лешему, Родд затряс длинной зеленой бородой и заухал, как филин, как сотня филинов сразу. – Нужно было, чтоб ты убрался подальше от Моса и увел за собой преследователей – лучшего следопыта Разведанных Территорий и лучших ратников Мора.
– Зачем все это, Родд? – оборвав довольное уханье, спросил леший. Оставив своего товарища и прошлепав по лужам крови, он вышел вперед. – Это ведь ты все сделал? Ты убил их всех? Этих людей на площади?
– А ты изменился, Зил. Возмужал. У тебя появились повадки опытного воина. Так быстро ты стал другим, разве с людишками такие перемены случаются? Впрочем, неважно… Зачем ты вернулся в принадлежащий мне по праву Мос? Зил, ведь я отправил тебя к Древу Жизни. – Родд пристально разглядывал лешего, его новую походку, манеры держаться. Жесты парнишки и даже трепет ноздрей под маской были иными. Будто в старую оболочку, изменившуюся лишь слегка – не в счет обожженная солнцем и обмороженная кожа, шрамы от ран, излеченных тонжерром или же чистилищем Древа Жизни, – засунули новые мысли, умения, способность совершать поступки. Эта перемена Родда почему-то неимоверно возбудила. Захотелось убить мальчишку. «Корни» сами собой потянулись к нему. Однако пока что следовало воздержаться от действий с неотвратимыми последствиями, чтобы растянуть удовольствие. Родд и так слишком быстро убил всех своих учеников, как только занял Мос и вошел в княжеский замок. Они скулили, жались к нему и тряслись от страха, исторгая из кишок метан вперемешку с тонжерром, пока он, наслаждаясь каждым конвульсивным движением, разрывал одно за другим их хлипкие тела, превращенные в ходячие цветники. И так – всех их, верных соратников, исполнительных слуг, преданно глядящих ему в рот рабов. Всех – без жалости!..
Ему сразу и навсегда понравилось убивать.
Да-да, он сам не сразу заметил, что заразился жаждой смерти. И даже новая группа последователей из городских детишек, с которой он нянчился иногда, не излечила его от этой болезни, симптомы которой можно было погасить только человеческой кровью.
– Разве Мос принадлежит тебе по праву? Родд, ты ничего не путаешь?
Почему Родд считает этот город утраченным много лет назад? Да потому что он и его братишка Майдас – последние отпрыски древнего клана, владевшего Мосом несколько сотен лет тому назад и свергнутого нынешней правящей династией. Весь их клан после военного переворота уничтожили, а немногих уцелевших выслали из столицы и унижения ради заставили взяться за чуть ли не самую грязную и самую неподобающую княжеским отпрыскам работу – ловлю рыбы. Но даже в этом предки показали себя с наилучшей стороны – скоро основанный ими поселок Щукари стал известен во всех уголках Разведанных Территорий.
– Родд, ты спрашиваешь, что я забыл в Мосе? Да так, дружище, давно не заглядывал, думаю, дай зайду, полюбуюсь столицей… Шучу. Здесь моя сестра. Родд, дружище, я видел ее опутанной твоими «корнями». Отпусти ее, будь добр. Ее зовут Даринка. Ты же отпустишь ее, верно? В память о нашей дружбе.
– Даринка? – в бороде Родда активней зашевелились муравьи и кузнечики, над головой вдвое быстрее принялись виться мухи и комары.
…рыжеволосая девчонка, в позе которой непокорность. «Корни» потолще устремляются к ней, обхватывают юное тело, на котором только-только укоренилась бледно-зеленая поросль. Ты чувствуешь ее имя – Даринка… 
Родд отчетливо вспомнил ту, которую леший считал своей сестрой.
И улыбка сама собой растянула его губы.
– Увы, мы не друзья, Зил. Пока что не друзья. Но я не буду возражать против дружбы, если ты вновь назовешь меня дружищем, узнав, что твоей сестры больше нет, что я убил ее походя, между делом, даже не для развлечения. Ну так как, дружище?! – Сказать все это лешему было куда веселее, чем стравливать людишек, начиненных тонжерром от пяток до темечка. Родд будто заново познавал мир, открывал сам в себе скрытые до сих пор грани характера, никак не проявлявшиеся раньше, заблокированные Создателем, от навязчивого внимания которого Родду недавно удалось избавиться.
Его переполняло ощущение… Как назвать это ощущение, а? Наверное, это и есть наивысшее счастье, доступное только главенствующим видам: наслаждение бессильной яростью слабых, когда искренне хохочешь, жмурясь от блеска горьких слез на лице того, кто только что считал себя отважным воином.
Он, Родд, тут единственный представитель главенствующего вида.
А ведь раньше у него было другое имя. Он родился самым обычным чистяком в Щукарях, в семье старосты рыбацкой общины. У него был старший братишка по имени Майдас, худой стройный парень, улыбчивый и немного застенчивый, краснеющий, когда при нем ругались. Это потом Майдас занял место отца и разжирел, потому что перестал таскать сети и бороться с течением реки. В обязанности старосты входило договариваться с хитроумными торговцами, употребляя с ними хмельное, чтобы, перепив, заключить выгодный для поселка договор. Вот эти запойные посиделки и подорвали здоровье Майдаса.
Поселок, его жителей и реку – особенно реку! – Родд терпеть не мог. И он, наверное, даже обрадовался, когда его похитили и когда он оказался в Темных Землях в гостях у Создателя. Наверное, потому, что он ничего не помнил о событиях того месяца, пока его не было дома. Когда же он вернулся – просто очнулся возле родительского дома под крики и плач матери, – он с виду был обычным мальчиком. Но постепенно он начал изменяться, у него стали расти «корни». Как ни уговаривал он родителей, как ни валялся у них в ногах, они, назвав его подкидышем, прогнали его из дому, отказались от него. Один только братишка Майдас не отвернулся от маленького Родда. Брат помог ему поселиться неподалеку от рыбацкого поселка и тайком носил ему еду…
Маленький леший что-то кричал, размахивал кулаками, угрожал жестокой расправой, но Родду было не до него – он предавался воспоминаниям.
Долгие годы у них с братом все было хорошо. А потом у Майдаса появилась любимая девушка, и он познакомил ее с младшим братом, они подружились. К тому времени отшельник Родд сильно изменился, никто не узнал бы в нем прежнего мальчишку из Щукарей. И вот однажды в его логово пришла девушка Майдаса и сказала, что она беременна от его брата, но боится сказать Майдасу, вдруг он ее отвергнет, ведь они слились телами до того, как стали мужем и женой, и ей стыдно будет смотреть в глаза старосте и своим родителями, она до смерти боится позора. Она упала перед Роддом на колени и расплакалась. Родд сказал ей тогда, что раз так, ей надо избавиться от плода досрочно, и что он может помочь ей. В ужасе девушка убежала, но затем вернулась, и Родд сделал то, что пообещал ей. У него как-то само собой все получилось.
И все было бы хорошо, если бы девушка Майдаса не рассказала о случившемся своей подруге, попавшей в такую же ситуацию, – та забеременела от Ортиса, самого видного жениха в поселке, самого удачливого рыбака. Подруга обратилась за помощью к Родду, а уж там пошли гулять по поселку и окрестностям слухи – так начался колдун Родд, мудрый и великий Родд. Вскоре к нему приходили за советом и за помощью уже из Моса и других городов. Получилось так случайно, не сразу, и Родд этого не хотел, но что вышло, то вышло…
О прерванной беременности узнал Майдас. Едва держась на ногах от выпитого хмельного, он пришел к Родду и сказал, что отныне они больше не братья и что же Родд наделал, сволочь он, и крюк ему в хребет, ведь Майдас собирался жениться на своей девушке… Впоследствии Майдас действительно на ней женился, но из-за аборта у его избранницы больше не могло быть детей. Слабенькое у нее оказалось здоровье. Поэтому они и взяли приемную дочь – Лариссу.
Родд давно уже не переживал из-за размолвки с братом. Он сильно изменился не только физически – тело его стало неузнаваемым, лишь внешне похожим на человеческое. А главное – изменился его внутренний мир. О чем Родд искренне сожалел, так о том, что не убил брата, когда можно было это сделать. Ведь Майдас был единственным человеком с тех пор, как умерли их родители, который знал слабое место Родда, знал, чем ему можно было навредить…
Родд почувствовал слабость – намаялся за день. Контролировать население целого города – столицы княжества! – было сложнее, чем несколько сотен людишек из рыбацкого поселка. Уже забравшись в замок, с трудом уместив в его каменной тесноте свои необъятные телеса-«корни», он получил сигнал от маленького паршивца из местных о том, что в Мос проникли диверсанты. Двое. Установив личность одного, Родду пришлось позаботиться, чтобы дети цветов не напали на незваных гостей на узких улочках столицы. Родд знал, куда направляются леший Зил и его товарищ, поэтому терпеливо дождался их появления. Ему хотелось показать им все величие его власти. Ну и похвастаться трупами на площади, чего уж утаивать такую красоту? От пропитанного насквозь тонжерром мяса восхищения или ужаса ждать не приходилось, тут нужны были людишки, сумевшие защитить свои наружные покровы от пыльцы. Интересно, сами защиту придумали или кто подсказал?..
– Я убью тебя, Родд! Я вырву твое тело из «корней», и тогда посмотрим, чего ты стоишь! Я буду медленно…
Закрыв глаза, Родд удовлетворенно кивнул. Вот и все, не стоит чрезмерно растягивать удовольствие, хорошего понемногу. Кончики его «корней» нырнули под трупы, подняв среди них волны, как на поверхности озера при сильном ветре. «Корни» поспешили-поползли к двум фигуркам с прозрачными масками на лицах.
Позади людишек пришел в движение сплоченный строй.
Над ними нависло облако особых  насекомых.

* * *

Да Зил по трупам пойдет, чтобы достать Родда!..
Повинуясь порыву, не ведая, что творит, он вскинул правую руку, одновременно сгибая пальцы в нужной комбинации и чувствуя ответные сокращения мышц, обвивших его предплечье. Из пасти файера тотчас вырвался прозрачный пузырь и, врезавшись в скопление мошкары мерах в двадцати над союзниками, лопнул и вспыхнул, испепелив весь гнус сразу. Необъятное скопление плоти и «корней» Родда на противоположной стороне площади содрогнулось, застонало и захрипело, забилось в конвульсиях, как курица, которой отрубили голову. Не помня себя от нахлынувшей ярости, Зил принялся палить из файера направо и налево, поджигая «корни» и трупы. А потом желудок огнедышащего опустел, и Зила подняло над брусчаткой и потащило. Он вырывался, он хрипел и брызгал слюной на прозрачное забрало маски изнутри – снаружи оно и так слегка помутнело от налипшей зеленой пыльцы. Его ребра трещали – такой сильной была хватка. Изогнувшись, он лягнул пустоту, не надеясь попасть, но попал, хватка чуть ослабла, он развернулся – и увидел перед собой за такой же, как у него, маской круглые от боли и отчаяния почти бесцветные глаза. Даль, его схватил Даль. И Даль что-то кричал ему, судя по тому, как дергались мышцы его лица. Но Зил не слышал говорца из-за того, что сам орал – удивительно, как еще не порвались голосовые связки. Он обещал не простить Родду смерть сестры, уничтожить Родда, растоптать его, что ему все равно, плевать на все эти трупы, они просто трупы, но сестра!.. И тут он наконец сорвал голос, и Даль тоже заткнулся, и в наступившей звенящей тишине оба они услышали, как изломанные и порванные на куски тела обитателей Моса вздымаются с тихим шелестом и скрежетом, и как с них с пронзительным писком соскакивают изгвазданные кровью мышары, и как со смачным шмяканьем вываливаются из распоротых животов свертки кишок, и брызгает кровь из тел, изуродованных до неузнаваемости и почти что нетронутых, и с гулким жужжанием вздымаются в густой, парующий смертью воздух мириады насекомых. Тварь спешила к союзникам, ее отростки, точно речные удавы под водой, под трупами пробирались к лешему и альбиносу. И отступать им было некуда, потому что за спинами у них очнулись, пришли в движение ряды до этого неподвижных граждан Моса.
– ТЫ ЧТО?!! – выдохнул наконец Даль. – СДОХНУТЬ ЗАХОТЕЛ?!!
У Зила заклокотало, захрипело в пересохшей глотке. Ну что он мог противопоставить Родду?! С одним файером против такой необъятной туши нечего и надеяться победить. Пока что – нечего. Но сын Лиха, потомственный леший, отомстит. Обязательно отомстит. А для этого сначала надо выжить.
Сквозь багровый туман, заволокший глаза, Зил увидел, как из распахнутых ворот светящегося в ночи княжеского замка выпрыгнуло что-то маленькое и юркое – ребенок, что ли? дитя цветов? – и помчалось быстро-быстро, прыгая с одного вздымающегося под напором «корня» трупа на другой. И как только существо это не оскальзывалось на крови, не падало? На ногах присоски, что ли, как на пальцах у рептилусов?..
– Ну зачем ты?! Зачем?! – вскрикнул говорец, и, судя по выражению его лица, он услышал ответ, хотя леший промолчал.
Да и что было говорить, если Даринка погибла, а Зил, так и не выполнив завета погибшего бати Лиха, угодил в ловушку, из которой у него не было выхода? Оставалось только сражаться до последнего вздоха, не мешая телу действовать быстро, жестоко и единственно верным способом, то есть доверившись тому пакету знаний и навыков, что Зил получил от Фелиса и генерала Бареса. А там будь что будет!
Ударом ноги в грудь – хрустнули кости, продырявив плоть и плетенку, брызнула кровь – он опрокинул на спину уже немолодого седовласого мужчину из оцепления, которому не повезло обогнать менее расторопных рабов Родда. Будто совсем не почувствовав боли, мужчина тут же начал подниматься, и все бы у него получилось, он бы вновь накинулся на Зила, если б ему сначала на руку, а потом на плечо, на искалеченную грудь и на голову не наступили бы те, кто шел в атаку следом.
Следующим под кулак лешему попался его ровесник, посмевший протянуть грязные пальцы не к горлу, не к глазам, а почему-то к ушам Зила. Понятно, что с этим ублюдком Зил разобрался с особой жестокостью – сначала сломал ему руки, а потом, чуть успокоившись, ноги. Убивать, конечно же, не стал, только обездвижил, ведь это Родд с помощью тонжерра управлял телом чистокровного.
В плечо лешему вцепилась когтистая клешня старой карги – он брезгливо сбросил ее и с разворота ударил локтем в подбородок весьма симпатичную девушку, едва не схватившую его за пах. Хотел ударить в нос, но в последний момент пожалел девчонку, не стал уродовать, за что едва не поплатился, ведь красотка, упав, обняла его ногу, не дав ударить горожанина, поймавшего Зила за руку. Коленом свободной ноги он врезал девчонке в лицо, свернув-таки ее аккуратный носик набок, а там уж хрустнул и локоть навязчивого горожанина.
– А-а-а-а!!! – Крик сам собой вырвался из глотки Зила, воодушевленного легкими победами.
И тут же леший упал под напором множества тел, на которые сверху навалился как раз подоспевший «корень» Родда. Воздух из легких попросту выдавило. Да что там, Зила расплющило, как луговую жабу под колесом телеги! И все же он сумел чуть приподняться на локтях и коленях, при этом с него свалилось с десяток человек. Он даже в таком положении – на четвереньках, с грузом на спине! выжить, чтобы отомстить! – сделал пару шажков. И вот перед ним оказалась непозволительно сдвинутая маска Даля, а за ней побагровевшее лицо с выпученными глазами. Ноги Зила разъехались, он уткнулся лбом в брусчатку. Попрощаться бы с говорцом, хороший он парень, хоть и вредный, но для этого нужен воздух, но воздуха как раз и не было!..
И потому, обретя возможность нормально дышать, Зил решил, что уже умер. Так что, батя Лих, отмучился твой маленький леший, уж извини, что не исполнил твой завет…
И тут что-то маленькое и юркое, оказавшееся женщиной-карлицей с пепельными волосами, сбросило с альбиноса пятерых рабов Родда, нанеся им удивительно сильные удары. Поднявшись, Даль схватил карлицу за плечи и швырнул ее в воронку, и карлица, не долетев до дна, покатилась по пологому склону, по молодой весенней травке.
– За мной! – крикнул Даль и сам, не дожидаясь Зила, прыгнул в яму, образовавшуюся когда-то от взрыва чего-то слабенького, не очень разрушительного.
И спросить бы, что происходит, но времени на разговоры и раздумье не было, поэтому Зил доверился альбиносу и поспешил к воронке. Там к нему с шелестом и скрежетом кинулись сразу шесть отростков-«корней» и втрое больше молчаливых чистяков, накачанных тонжерром. Но Зил оказался проворней – змеей на животе скользнул вниз по мягкой траве. Стукнувшись головой о череп трупа, лежавшего в воронке – из глаз брызнули искры, – Зил перекувыркнулся через труп и скатился к Далю и карлице.
Пока леший рисковал свернуть себе шею, Даль сорвал со дна воронки дерн, обнажив под ним обитую жестью деревянную крышку. Откуда говорец знал про эту штуковину?.. Карлица схватила крышку за ручку и оттащила в сторону, открыв вход в глубокий бетонный колодец. Края колодца были неровными, их изломало взрывом, образовавшим воронку, но сам ствол уцелел и даже не потрескался, насколько Зил заметил, чуть не свалившись в него вслед за карлицей и альбиносом, ведь его руки и ноги раз за разом соскальзывали с ржавых влажных скоб, вмурованных в гладкую, будто бы вспотевшую поверхность бетона.
– Берегись! – крикнул он, сорвавшись-таки с лесенки за пару мер до горизонтальной штольни. Даль и карлица едва успели отскочить, и пятки Зила уткнулись в твердую поверхность, припорошенную только что упавшей сверху землей.
Леший задрал голову – у края колодца образовалось беспорядочное скопление тел и «корней». Видно, Родду так сильно хотелось схватить беглецов, что он отправил в погоню всех своих рабов и все придатки скопом, и они теперь мешали друг дружке.
– Чего встал?! Двигай дальше! – Даль дернул лешего за плечо, намекая, что ничего не закончилось, надо уносить ноги. В руке альбинос держал неизвестно откуда взявшийся горящий факел. – Бегом!
Вовремя он Зила дернул, потому что один «корень» проник-таки в шахту и едва не схватил лешего. Не оглядываясь, Зил побежал. Выжить, чтобы отомстить! Выжить, чтобы отомстить!.. В неровном свете факела впереди мелькала низкая, вдвое, если не втрое ниже Зила, фигурка женщины. Кто она такая? Что делала в княжеском замке? И зачем, рискуя жизнью, пришла на помощь лешему и говорцу?..
Позади сверкнуло и грохнуло так, что Зил оглох, в ушах у него зазвенело, и он с удивлением понял, что лежит на бетонном полу и что карлица вернулась, присела рядом с ним на корточки и что-то говорит.
– Хватит валяться! – пощечина Даля привела лешего в чувство, слух сразу восстановился, рефлексы тоже – ответным ударом в челюсть альбиноса отбросило от Зила и, развернув, шмякнуло о стену, по которой он сполз на пол. Горящий факел упал рядом с ним, Даль тут же потянулся, чтобы поднять его. Зил сорвал с лица маску и обмотки.
– Мальчики, ну вы еще поубивайте друг друга, – голос у карлицы был приятный, журчащий, ей бы сказки на ночь деткам рассказывать, те сразу будут засыпать. И личико у нее было симпатичное, красивое даже. Зил улыбнулся карлице, и та сразу отшила его: – Ну что ты мне глазки строишь? Вставай уже. Меня Крыця зовут. Будем знакомы.
Она помогла смущенному Зилу подняться. В штольне пахло гарью, под потолком повисла сизая дымка. Леший кое-как – язык заплетался, перед глазами все плыло – представился: мол, очень приятно познакомиться, я Зил, сын Лиха, а это мой друг и союзник, его зовут…
– Она знает, как меня зовут, – держась за стену, Даль поднялся с искрящим факелом в руке. – Родд не оставит нас в покое. Надо отсюда уходить.
Подтверждая его слова, зашевелилась, пошла трещинами и стала осыпаться груда земли и бетона, закупорившая штольню. По ту сторону груды начали разбирать завал, одновременно пытаясь пробуриться через него «корнями».
– Но что здесь вообще… откуда ты… – потребовал объяснений Зил, быстро-быстро зашагав вслед за Далем и Крыцей, которые начали вдруг яростно выяснять отношения, обвиняя друг дружку в невыполнении каких-то договоренностей. Растеряв всю свою приятность, голос Крыци дребезжал и лязгал, она то и дело подпрыгивала, чтобы ударить Даля кулаком в плечо, при этом звякали медные бубенцы на ее лодыжках и запястьях. Рыча в ответ, Даль морщился после каждого ее нападения, но не пытался ни защититься, ни ответить ударом на удар. Следя, чтобы факел не погас, говорец заявил Кыце, что не мог оставить ее в Мосе, ей же тут угрожала опасность, ну вот не мог он иначе – и все! Она тут же окоротила его тем, что сама, без всяких бледнорожих, может за себя постоять, что не нужно ей никаких поблажек от мужиков, и что ее рост – еще не повод с ней сюсюкаться!..
У Зила от всего этого голова шла кругом. Огонь факела то становился ярче, то почти угасал, и тогда Даль останавливался и осторожно раздувал его. Низкий потолок давил на лешего, спертый воздух подземелья заставлял чаще дышать. Казалось, стены туннеля вот-вот просядут под тяжестью толщи земли, что была над ними, и тогда Зила засыплет, и, если ему не повезет умереть сразу, он будет долго задыхаться… Пришлось шлепнуть себя по щеке, чтобы остановить приступ паники.
– Дружище, куда мы направляемся?! Что это за взрыв был?
Устав ругаться с Крыцей, альбинос снизошел до объяснений:
– Леший, это я подорвал вход в подземелье, если ты еще не понял. Там, у входа, заряды были заложены, чтобы отсечь ратников, когда те погонятся. Это ж один из тайных ходов торговцев бодрящей смесью, я тут не раз бывал в юности. Мне тут все закоулки знакомы, все тайники с нужными для прогулок вещицами. – Даль потряс факелом, из-за чего тот едва не потух. – Но за нами идут не ратники, так что надолго завал Родда не удержит. Вот так. Но есть хорошая новость, леший: я знаю, как выбраться из города.
– А она кто такая? – Зил кивнул на пепельноволосую карлицу.
– Она ж представилась уже, – буркнул Даль, разом потеряв интерес к беседе. – Ее Крыця зовут.
И вот тут у Зила случилось озарение:
– Так это та девушка, глазами которой мы видели площадь у замка и Даринку? Та, ради которой ты готов на все?!
Крыця хмыкнула и отвернулась, Даль залился краской. Особенно побагровел шрам, перечеркнувший его левую щеку и безобразно изуродовавший смазливое личико говорца. Но Зила понесло, он все никак не унимался, хотя и видел, что его треп не нравится товарищу по оружию, с которым он столько пережил, который спас ему жизнь, обрезав хвост ранжало.
– Та девушка, в которую ты, дружище, да-да-да, безумно, до потери сознания, до дрожи в коленках…
– Хватит! – Альбинос схватил Зила за горло и резко, но несильно сжал. Факел он слишком близко поднес к носу Зила, и тому пришлось отвернуться, чтобы избежать ожогов. – Леший, в тебе взыграла твоя порченая кровь. К тому же ты слишком громко разговариваешь, а в древних подземельях обитают разные нехорошие твари, которые могут услышать тебя и просто из любопытства прийти на звук.
Опять намеки на то, что настоящий отец Зила – полукровка? Ну сколько можно?! Леший оторвал пальцы говорца со своего кадыка и отвел в сторону руку с факелом, после чего продемонстрировал Далю свой правый кулак, а заодно и обеспокоенно дрожащего файера, желудок которого был полностью опустошен. Однако вряд ли Даль в курсе, что огнедышащий, напрягая все свои мышцы по очереди, так требует, чтоб его немедленно накормили, а вовсе не угрожает сожжением дотла.
– Слышь, поганка бледная, ты мне рот не затыкай, а не то…
В лицо пахнуло тухлой рыбой. Зил сразу насторожился, провел ладонью по родимому пятну. Ладно, если бы тут была ярмарка, и плохо пахло от пролежавшей полдня на летней жаре и так никем и не купленной полуторамерной щучары, но сзади и тем более впереди – подземелье… Зил втянул носом воздух. Показалось, что ли?..
– Даль, куда ты нас завел? Тут же может все обвалиться! – Оказалось, Крыцю беспокоило то же, что и Зила.
– Не обвалится. Стены шахт из нескольких слоев. Сначала жесть, укрепленная стальными кольцами, затем три слоя толя. – Даль произнес это так уверенно, что сразу стало понятно: все это он когда-то заучил на память.
– Три слоя чего, дружище?
– Толя. Не перебивай меня. Ну а потом, понятно, торкретбетон.
– Торк… чего?
– Торкретбетон. – Дальнейших объяснений не последовало, да Зил и не настаивал на них. Он сам в детстве заучил много всякой информации, смысла которой не понимал и которую должен был передать своим детям, то есть должен был заставить их, плача и рыдая, зазубрить все.
Штольня меры три диаметром, по которой они шли, закончилась массивной стальной дверью.
– Подержи. – Даль вручил Зилу факел, а сам навалился на дверь плечом. Кряхтя и сопя, Крыця принялась помогать альбиносу, хотя на ее месте должен был напрягаться леший, но раз так, пусть себе.
Подумалось, что без помощи Зила не справятся, будут умолять его присоединиться, и тогда он отдаст факел Далю, отстранит карлицу, и сам… Справились. Дверь со скрипом поддалась, и они выбрались на бетонную платформу-помост, что находилась за дверью. С платформы можно было по металлической лестнице без единого пятна ржавчины спуститься в следующую штольню, где было куда просторнее.
Файер все чаще проявлял беспокойство, требуя накормить его. Обмен веществ у него был будь здоров, и если ему срочно не набить чем-нибудь желудок, огнедышащий наверняка начнет жрать предплечье Зила. При этом Зил даже не подозревал, как избавиться от файера, как снять его с себя и безопасно ли это. От бати Лиха он слышал, что файер, почуяв, что хозяин хочет избавиться от него, запросто может мгновенно лишить его руки.
– С тобой все в порядке? – подпрыгнув, Крыця ткнула лешего кулаком в плечо.
Похоже, это у нее был такой знак особого расположения к собеседнику, ибо после тычка Даль стал на лешего поглядывать недобро, ревниво даже. И что альбинос нашел в карлице? Ну, миленькая… Ну и все.
– Да, спасибо, со мной… – Файер ущипнул Зила за предплечье у основания локтя. Скривившись на миг-другой, леший совладал-таки со своим лицом и улыбнулся Крыце: – Со мной-то? Со мной все в порядке.
Пока они мило беседовали, Даль затворил за ними дверь и запер ее на три стальных засова.
– Думаю, это надолго сдержит наших преследователей. И все-таки нам очень повезет, если мы… – Не договорив, он двинул вниз по лестнице, гулко отзывавшейся на каждый его шаг.
Прыгая через три ступеньки, Крыця поспешила за ним.
Ладно, эта безумная парочка – подумать только, альбинос и карлица! – но что нормальный обычный леший здесь делает, а?! Ему надо наверх, он должен сцепиться с Роддом – и победить чудовище или погибнуть!.. Над его головой скрипнул внушительных размеров крюк, подвешенный на стальном тросе. Скатившись по лестнице, Зил поспешил присоединиться к товарищам по несчастью. Чего топтаться на месте? Да и обратно ходу нет, позади смерть, против Родда нужно найти эффективное оружие, быть может, те же пушки, что у полукровок, а для этого – прежде всего! – надо выбраться из Моса. Так что вперед, леший, только вперед!..
В туннеле, в который они попали, каждый шаг отражался гулким эхом от круглых стен и потолка, выложенных серо-коричневыми бетонными тюбингами – про тюбинги рассказал говорец, – диаметром этот туннель бы мер десять, не меньше. Слева от троицы уходила в темноту толстая стальная труба, а по дну туннеля были проложены две стальные полосы. Потушив факел, Даль назвал эти полосы рельсами и объяснил, что огонь им больше не понадобится, ведь при их приближении сработают датчики движения и включатся лампы накаливания, а когда они пройдут дальше, лампы позади них выключатся.
– Умели предки делать, – восхищенно причмокнул альбинос. – Девятьсот лет прошло, а до сих пор работает! Правда, недавно все это начало разрушаться. Торговцы бодрящей смесью считают, что нарушилась герметичность, что кто-то чужой проник сюда… Осторожно! На кабели лучше не наступать!
Зил убрал пятку со связки длинных черных кишок, подведенных к желтому стальному ящику на стене.
– Дружище, далеко еще?
– Близко, – отрезал Даль, хлюпая по лужам.
В спертом воздухе – ни намека на ветерок или хоть какое-то движение – пахло плесенью. Ее склизкие наросты белели на тюбингах. Поскользнувшись на одном таком наросте, Зил едва не врезался головой в перевернутую вагонетку – стальную тележку на стальных колесах. Троица как раз тогда вышла на перекресток. Левый туннель мер через тридцать заканчивался тупиком. В правом, в сечении по форме напоминавшем разрезанную поперек буханку ржаного хлеба, обнаружились висевшие почти на уровне головы Зила поперечные стальные балки.
Вскоре отдельные мелкие лужицы объединились в одну сплошную по колено, а затем по пояс. В этой части подземелья то ли датчики движения срабатывали не всегда, то ли половина ламп накаливания вышла из строя, и потому видимость оставляла желать лучшего. В воде, перебирая крохотными лапками, плавали светящиеся розовым и голубым креветки. Резко плюхнув по воде рукой, Даль поймал одну и сунул в рот – на зубах у него захрустело.
Зил скривился. Покосилась на говорца и Крыця, которая давно уже двигалась вплавь, отказавшись перебраться на руки или на плечи мужчинам, потому что всякие бледнорожие ей противны, и не надо поблажек, и прекратите с ней сюсюкаться!..
– Что-то не так? Креветки смущают? – Даль заметил, что на него как-то по-особому смотрят две пары глаз. – Да они вкусные очень, особенно сырые, я их бессчетное количество съел, проверено.
В животе у лешего кишки спели жалобную песню, но как бы он ни был голоден, подземных водяных тараканов ловить и живьем жрать не будет! Он же ест только растительную пищу, да и провалились все попытки поймать голубого рачка, а потом розового, а потом опять голубого, волну вон какую поднял, брызги во все стороны, только Даля с Крыцей рассмешил, враз позабывших о тишине и скромном поведении в подземельях Моса.
За что и поплатились.
Впереди в темноте что-то громко плеснуло.
– Вы это слышали? – хохотнув, спросил Даль.
Продолжая глупо улыбаться – надо же, какой забавный леший! – Крыця кивнула, а Зил вдруг обнаружил, что куда-то подевались все креветки, вот только сотни их, если не тысячи, шмыгали в воде, а теперь…
Обдав троицу смрадом тухлой рыбы, из мрака вынырнула бледно-розовая пасть, полная острых клыков, и белесый хвост-лопата ударил по воде, и быстро-быстро заработали короткие перепончатые лапы.
Мгновенно – в одно движение! – карлица вскарабкалась говорцу на плечи.

Глава 5
Тушеное мясо с овощами

Когда в воде у берега плеснуло что-то крупное – оч-чень крупное, – и Ларисса предложила добраться до Моса вплавь, и ничего, что против течения, подумаешь, Траст решил, что она так шутит. Да, глупо шутит, не смешно, но ведь она же блондинка и вздорная девчонка.
Однако он ошибся. Как же он ошибся!..
Сначала было непросто удержаться на скользкой, поросшей водорослями и увешанной гроздьями пиявок спине огромного сома, который длиной был полтора десятка мер, не меньше. Именно это чудовище, способное за раз проглотить Траста вместе с Лариссой и все равно остаться голодным, шумно плавало у берега, ожидая пассажиров. Как же усилился дар блондинки, раз она сумела обуздать этого смердящего илом отнюдь не малька, да еще и отказавшись от помощи Траста (убрала его руку со своего плеча – мол, береги силы, толстый, еще пригодятся!).
Потом было непросто не разжать побелевшие от напряжения пальцы, вцепившиеся в спинной плавник речного дельфина, когда Ларисса отпустила сома, потому что он оказался слишком громоздким, чтобы маневрировать в бурлящей и вспененной на перекатах воде, подогретой гейзерами. Второй дельфин помогал Лариссе быть все время рядом. Она смеялась и громко вскрикивала, если ее заносило к валуну, и голова ее оказывалась опасно близко от мокрого гранита – у мертвецов свои забавы, свой юмор.
А уже на обрывистом берегу, на почти отвесной стене – Траст ни за что бы там не вскарабкался – их поджидал здоровенный бурый медвежара с перепачканной медом недовольной мордой. Траст уже было плюхнулся обратно в реку, потому что непросто было смотреть медвежаре в глаза, но дельфины по приказу Лариссы, пребольно ущипнув его за ягодицы, чтоб вел себя смирно, притолкали Траста обратно.
– Толстый, держись за мишку! Не бойся, не укусит! – велела Ларисса, и Траст, трясясь от страха, – и ничего я не боюсь, детка, что ты придумываешь?! – обхватил медвежару за шею, как родного обнял, утонув лицом в его густой косматой шерсти, полной блох и раздувшихся, с кулак ребенка размером, клещей.
Если кто не знает, медвежара – один из самых свирепых хищников Разведанных Территорий. И уж точно он самый хитрый и коварный из всех. Медвежара устраивает засады на птеров: зарежет косулю, бросит под одиноким деревом, чтоб издалека было видно, а сам спрячется в густой листве, а как птер прилетит, чтобы полакомиться дохлятиной, медвежара на него навалится да проломит панцирь, крылья порвет, жвала вырвет. Очень от медвежар и диких волчарок страдал скот, потому-то Траст столько об этом зверье знал. И каково ему было с этим знанием не только приблизиться к бурому убийце, не только прикоснуться к нему, но и прижаться всем телом, доверив ему свою жизнь?!..
Однако надо отдать крупному зверю должное – он двигался вверх так, будто не висел на нем дополнительный груз из двух человеческих тел.
– Детка, чтоб тебе кишки раздуло, когда мы из всего этого выберемся, я с тебя спрошу за каждый мой новый седой волос, – пообещал Траст Лариссе, только медвежара вытащил-таки их на горизонтальную поверхность, где можно было размять ноги без риска рухнуть в бурлящий поток Кипяточки, что Траст тут же и сделал.
– Толстый, на твоем месте я бы поостереглась мне угрожать. Хотя бы пока.
Намекая, что стоит принять слова блондинки всерьез, медвежара рыкнул. В его смердящей гнилым мясом пасти слюняво блеснули желтые неприлично длинные клыки. Траст громко сглотнул.
– Ну что ты, детка? Какие угрозы? Тебе показалось. Слушай, а может, мы дальше сами, пешком? Куда нам спешить?
Не выдержав ее фиалкового взгляда из-под длинных смоляных ресниц, слипшихся после купания в реке, Траст со вздохом – была не была! – уселся на спину медвежары позади блондинки.
Тут же поднявшись на задние лапы и едва не сбросив при этом Траста, зверь громко и протяжно заревел, предупреждая о своем приближении, после чего со всех своих когтистых лап рванул через лесовник по едва заметным звериным тропам. Бежал он легко и быстро мимо шарахающихся в стороны косуль и зайчеров, ловко перепрыгивая через нагромождения поросшего грибами трухлявого валежника и целые поваленные стволы. Не сбавляя скорости, прорывался через заросли папоротника и бамбука, через малинники и хвощи пяти мер высотой. Метнувшегося к нему секача, защищающего свой выводок, медвежара походя сбил с копыт ударом лапы, из-за чего сразу осиротели пятеро поросят. Медвежару жалили змеи, когда он пробирался через болото, но зверь, казалось, этого не замечал. Пошатнувшись, сделав пару неуверенных шагов, он рухнул замертво только на поляне неподалеку от Моса, когда Ларисса отпустила его, разрешив вернуться. Змеиный яд все-таки оказался для него смертельным.
Блондинка опустилась на колени рядом с бурой тушей и положила на нее ладони, в фиалковых глазах блеснули слезы и покатились по щекам. Мерах в пяти от нее журчал неширокий ручей, и лягушки в нем как раз затеяли перекличку.
– Прости, косолапый. И пусть простят меня твои дети. Прости!
А вот Траст обрадовался, что медвежара больше не с ними. Медвежар он откровенно недолюбливал с раннего детства, когда один такой бурый задрал у него на глазах любимого отчима. Почувствовав его настроение, Ларисса недобро уставилась на Траста.
– Ты чего, детка? Все хорошо, верно?
– Толстый, ты разве не чувствуешь? Тут невозможно дышать. – После этих слов Лариссу согнуло вдвое, из нее выплеснулось то немногое, что оставалось в желудке.
Траст повел носом и чихнул. Ветер дул от стены, опоясывающей Мос. Столица смердела смертью. Или же приятно пахла?.. С недавних пор ароматы разложения не вызывали у него рвотного рефлекса.
– На-ка, помажь себе под носом, легче станет. – Ларисса протянула Трасту тыковку-кувшинчик, у нее самой под носом уже блестело. – Это наше средство…
– Для дорогих гостей. – Он лишь сделал вид, что воспользовался мазью.
Заметив это, Ларисса нахмурилась и провела ладонью по древку секиры, на плетеном ремне висящей у нее за спиной.
– Это особая мазь. Она сделана…
– Из речной мяты, растущей только на берегу Кипяточки в паре сотен мер ниже по течению от Щукарей и больше нигде, – закончил за нее Траст, поспешно мазнув-таки себе под носом.
В густом подлеске слева от них предательски затрещал сук под чьей-то ногой. Будто только того и ожидая – вот чего она за секиру хваталась! – Ларисса быстро подняла с земли большую увесистую шишку и в прыжке швырнула ее на звук. Зарывшись в густую листву, шишка с глухим стуком угодила во что-то твердое. Тотчас подлесок ожил: выдохнул одновременно сотней глоток, затрещал, захрустел. Отчаянно завопили потревоженные птицы, ударили крыльями, и в воздух взвились десятка два дротиков и столько же алебард. Как Траста с Лариссой не нашпиговало всем этим острым железом, как не пошинковало в капусту – просто удивительно! Видать, уж очень притомились княжьи воины по пути в Мос, вот прицел и сбился.
Молча они – а было их много сотен – вышли из подлеска. Молча – потому что ратники сами по себе не очень-то разговорчивые мужчины, а легионеры да ремесленники с крестьянами, призванные под знамена Мора, так устали от битвы на Поле Отцов и дальнего перехода, что говорить просто не могли уже. Были они грязными, со слипшимися от пота и крови волосами, с потухшими глазами, судорожно рыщущими по сторонам, не способными остановиться на чем-то дольше, чем на мгновение. Многие потеряли где-то щиты и доспехи из железного дерева, выбросили древние автоматы, ставшие бесполезными без патронов. Воины вынесли на поляну целую сотню, наверное, носилок с окровавленными телами, и Траст сразу же безошибочно – какие тут могут быть ошибки у некроманта?! – определил, что более чем на половине носилок лежат мертвецы.
На Траста и Лариссу воины не обращали внимания, будто и не швыряли в них только что всякое острое да смертельно опасное. Дротики и алебарды, кстати, живо собрали по кустам и вокруг замершей парочки. Все, кто не был занят поисками оружия, расположились вдоль ручья, втекающего в болото, и, как зверье морды, сунув лица в воду, лакали ее жадно, с плямканьем и довольным урчаньем. Однако, как бы сильно ни хотели воины пить, их командир – мужчина в возрасте, но еще крепкий, бородатый и лысый, не ратник – выставил все же посты, организовал наблюдение и уход за ранеными.
– В Мос? Пойдете с нами. – С его бороды на мускулистую, покрытую ожогами и татуировками грудь капала вода. – Что-то там нечисто, нельзя вам одним.
По поляне скользнула тень, и лицо бородача стало испуганным и свирепым. Проводив взглядом небольшого птера, порхающего низко в поисках зазевавшегося зайчера, бородач заметно расслабился, убрал руку с бедра, где у него на ремешке висел метательный топорик – такими обычно пользуются на юге Разведанных Территорий.
– Пиросы, куры неощипанные! – зло сцедил бородач, раздувая мясистые ноздри и демонстрируя пышные кудри, произрастающие в них. – Пока мы отступали от Поля Отцов, ястребки не давали нам покоя, постоянно атаковали. Нас-то поначалу было втрое больше…
– Никуда мы с вами не пойдем, – спокойно сказал Траст, глядя в бледно-серые глаза бородача-южанина. – Мы уйдем, а вы – все вы, все воины – останетесь здесь, в лесовнике. Займете оборону и будете рыть могилы. Много могил. Много-много могил. Столько могил, сколько сможете вырыть. Они скоро понадобятся.
– Что?! Да кто ты такой, парень, чтобы мне приказывать?! – сжав кулаки, бородач шагнул к Трасту.
Остановиться его заставили удивленные возгласы бойцов. Он обернулся – и остолбенел. И было от чего. Поднявшись с носилок, мертвецы – все до одного – поспешили к нему и, подойдя ближе, стали вокруг него и Траста с Лариссой.
Одновременно открыв рты, мертвецы заговорили разными голосами, произнося одно и то же:
– Кто я такой? Я – тот, кто был на Поле Отцов и видел, как рухнул звездолет спасителей. Я – тот, кто знает, что в Мосе смерть, много смерти, слишком много смерти, и что обычным людям, не таким, как я и моя подруга, туда не стоит идти, если они хотят жить. Южанин, ты хочешь умереть? Ты хочешь, чтоб погибли твои боевые товарищи?
Траст со спокойным равнодушием смотрел мимо командира-бородача, бормотавшего что-то неразборчивое и беспорядочно мотавшего головой из стороны в сторону. Ни одна мышца на лице Траста не дернулась, губы не пошевелились. Как бы в стороне, в другом мире, светило солнце, жужжали мухи и долбил сухую кедровицу дятел, а Траст чувствовал, как связь между ним и той большой – огромной! – смертью, что поселилась в Мосе, становится все крепче, все неотвратимее. Его, некроманта, неимоверно тянуло в город, за стену, он едва сдерживался, чтобы не побежать туда, где его заждались, где ему самое место. Тонкие нити – тоньше волоса, тоньше паутинки, – протянувшиеся от Моса к нему, с каждым мигом становились все толще и толще. Да они звенели уже от напряжения – так туго были натянуты! И даже захоти он вырвать эти нити из себя, не смог бы, потому что это уничтожило бы в нем некроманта, уничтожило бы в нем то единственное, за что он себя уважал.
– Толст… – дернув его за рукав куртки и тем самым вернув обратно на поляну, Ларисса осеклась. – Траст, нам пора. Да?
– Да, – едва заметно кивнул Траст.
До звона в ушах были натянуты нити, нити-веревки, нити-канаты. Все мышцы рыжего были напряжены так, что вот-вот должны были порваться. Зато больше никто и никогда не унизит его. Никто и никогда не наградит по-матерински пощечиной или подзатыльником. Он вырос, он давно уже не мальчик. Он – некромант. Он – самый страшный, самый сильный ментал на планете. И уж тем более не стоит называть его толстым – да хотя бы потому, что за последнее время из-за обедов и ужинов лишь от случая к случаю он изрядно постройнел. И вообще, давно пора соответствовать почетному званию некроманта. Надо привести в порядок внешний вид. Его неопрятная плетенка никуда не годится. Вот покойный князь Мор отлично выглядел. И следопыт Сыч – тоже покойный – понимал толк в одеждке, придающей грозный вид своему обладателю.
– Эй, есть у кого черный кожаный плащ? Длинный такой? И сапоги? Тоже черные и кожаные? Нет? Ну и ладно, будем искать… И еще, когда я уйду, вы сделаете в мою честь вот что. – Он поманил пальцем командира-бородача и прошептал ему что-то на ухо.
А потом ноги сами понесли Траста в Мос. И дело было вовсе не в том, что его манил аромат смерти, пропитавший весь город. Мало ли почему ноздри некроманта трепетали? Просто где-то там, за высокой стеной, нуждался в его помощи лопоухий ублюдок Зил, из-за которого жизнь рыжего здоровяка Траста резко изменилась, о чем он, Траст, признаться честно, нисколечки не жалел.
Без труда догнав некроманта – с ее-то особыми ногами! – и почтительно опустив голову, Ларисса пристроилась слева от него.
Отобрав у живых воинов алебарды, два десятка более-менее целых трупов – главное, чтоб руки-ноги на месте были, наличие головы необязательно – поспешили за Трастом и его верной подругой, остальные же павшие в бою легли на землю прямо там, где только что стояли.
– Зачем тебе эта дохлятина, а, толстый? – Ларисса кивнула на вставших перед ними окровавленных воинов, у которых в рубленых ранах на спинах белели хребты. Кое у кого не хватало половины черепа, других же изрядно нашпиговало осколками, и над всеми ними вились мухи.
Ах, толстый, да?! Что ни сделай, все равно – толстый?! Траст глубоко вдохнул, потом медленно выдохнул. И так трижды. И еще три раза по три.
Наконец он обрел способность спокойно говорить:
– Эта дохлятина, как ты говоришь, нам наверняка пригодится. И еще… Детка, пожалуйста, не называй меня толстым.
– Хорошо, толстый. Я не буду тебя называть толстым.
Он побагровел так, что удивительно, как кровь не хлынула из носу, глаз и ушей – столько ее прилило к голове, а ведомые им мертвецы оглушительно заскрежетали зубами. Повинуясь новому приказу Траста, две трети его мертвых воинов стали по флангам и еще часть прикрыла ему и Лариссе тыл. Так правильней.
Позади дружной сплоченной процессии, ведомой некромантом, на поляне в лесовнике по приказу командира-бородача уставшие, изнемогающие от жажды воины принялись рыть землю алебардами и мечами. И усердней всех работал своим топориком сам командир.

* * *

Почти касаясь наружной обшивкой боевого отделения зеленых крон, дирижабль зависает над лесовником за три киломеры от заданной точки.
Наружу уже выброшены сплетенные из тонких лиан тросы, по ним без лишнего шума спустятся тайгеры и рептилусы из команды майора Мазарида. Пиросы тоже доберутся до земли не своим ходом – в густом сплетении ветвей, листьев, суккулентов и паутины не очень-то расправишь крылья.
Жарко. Над лесовником колеблется душное влажное марево. Вдалеке с громким треском, слышным даже здесь, паруются в воздухе птеры. Майор делает знак – и первая группа, истекая потом, покидает дирижабль. Раз, два, три…. Еще одна отмашка рукой – и еще одна группа воинов-наследников устремляется вниз. Раз, два, три… Раз, два, три… В ритме старинного танца. Еще раз проверив, надежно ли пристегнут автомат, не выпадут ли магазины из карманов разгрузочного жилета, майор оставляет боевое отделение в составе последней тройки.
Если над деревьями жаркий светлый день, то под ними – не менее жаркий душно-влажный полумрак. Ноги по щиколотки погружаются в мягкие прелые листья, и в стороны тотчас прыскают десятки, если не сотни, насекомых-некрофагов. Вынырнув из листьев, здоровенная многоножка по самое колено оплетает своим гибким тельцем ногу Мазарида. Одно ее прикосновение уже убило бы чистяка, но наследнику, которому Инкубатор и укомплектатор даровали особое тело, яды нипочем. Как же приятно быть наследником! Полосатое лицо Мазарида искажает оскал превосходства – и бойцы тут же отодвигаются от него, спешат убраться подальше.
Он знает, что сильно сдал, что шерсть осыпается с него клочьями, обнажая кожу, которую тут же покрывают струпья. Майор задумчиво смотрит на свою лапу – шерсти на ней не осталось вовсе, из многочисленных язвочек сочится вонючий белесый гной. То ли дело протез. Мазарид сгибает стальные пальцы в ароматно пахнущий машинным маслом кулак. Плевать. Он должен выполнить приказ. Должен найти Главный Активатор. Остальное – неважно.
В ожидании его приказов взвод замер среди покрытых грибами пней и стволов поваленных деревьев, поросших мхом. Гулко жужжат насекомые, с тихим шелестом порхают бабочки-красавицы. Ухает и дерется между собой высоко над головами воинов странное четырехлапое зверье. Настойчиво дырявит кору дятел.
Жестами Мазарид показывает, куда двигаться, и распределяет обязанности в колонне: кому вести наблюдение в голове, кому в тылу и с флангов. Так же жестами клянется когтями вырезать сердце тому, кто будет шуметь. Никто в колонне не улыбается, не хмыкает, не кривится – все понимают: майор не шутит, майор если сказал (пусть он даже рта при этом не открыл), обязательно сделает. Быть может, поэтому – из-за понимания – ни одна веточка не хрустит под ногами парней, ни один листик не шелестит, хотя двигаются они быстро, не останавливаясь, на ходу посасывая воду из гидраторов. Каждый воин знает: важно незаметно подобраться к беглецу, пока он не сменил дислокацию. Если беглеца вспугнуть – ищи потом ветра в поле, как говорили древние.
Неприятно вибрируя мембранами на висках, в голове Мазарида звучит голос командира экипажа дирижабля: «Майор, как связь? Как слышно, майор?» Аккуратно, чтобы не повредить, майор стучит когтем по микрофону приемопередатчика, подтверждая тем самым, что связь в порядке, противник группу не обнаружил. Они ведь на чужой территории. В поисках второго беглеца Мазарид и его парни пересекли границу и подлетели чуть ли не к самому Мосу. Впрочем, всем им не впервой совершать диверсии в землях чистяков. Да и чистяки деморализованы разгромом на Поле Отцов и гибелью своего лидера, так что их столицу можно разрушить одной левой. Мазарид проводит ладонью по протезу, скребет его когтями. Если б был такой приказ и не было дел важнее – значительно важнее! – ух бы он повеселился на улицах Моса!..
Внезапно земля вздыбливается перед майором, осыпаются прелые листья, обнажая фигуру женщины-чистяка, устроившей засаду на пути взвода. Значит, наблюдатели с левого фланга и в голове колонны ее проморгали – надо же, самку не засекли! Вскидывая автомат и тут же снимая его с предохранителя, – раздается чрезмерно громкий металлический щелчок – майор мысленно обещает всем виновным особый разговор на базе после выполнения поставленной задачи. Крови будет много, и пусть потом хоть трибунал, хоть сразу казнь!..
Опоздывая всего-то на короткий миг, который мог стоить жизни многим, одновременно десятки глоток выдыхают и со свистом втягивают влажный воздух, замешанный на страхе и ярости. Резче пахнет потом и мокрой шерстью. И все это потому, что воины наконец замечают женщину и наводят на нее оружие. Назначенные наблюдатели, уже зная, что они облажались, запоздало вертят вместилищами дерьма, заменяющими им головы. Кое-кто, выказывая особое рвение, ныряет в кусты, чтобы обнаружить и нейтрализовать якобы притаившихся там чистяков.
Мазарид качает головой и приказывает ни в коем случае не открывать огонь, после чего сам убирает коготь со спускового крючка и вешает автомат на плечо. Еще не хватало вспугнуть беглеца из-за такого жалкого существа, как самка. Да и тратить на самку патроны… Щелкнув клыками, Мазарид подходит к ней и смотрит ей в глаза.
– Тише, майор, тише!.. – одними губами говорит она, выставив перед грудью руки и тем самым показав, что в них пусто. – Ишь какой ты шустрый, майор!
Мазарид удивлен, его вибриссы шевелятся. Неспроста самка назвала его майором. Причем – дважды. К тому же таким, как она, несвойственно наряжаться в камуфляжную кожаную куртку с множеством карманов, коротко стричь волосы, а лицо раскрашивать темно-зелеными и светло-зелеными полосами. Странная самка. Но главная ее странность заключается в том, что она ничуть не боится тайгера, своего исконного врага, которым пугают чистяков с раннего детства. Самка в дремучем лесовнике со взводом ненавистных ей полукровок, и при этом она едва заметно, с чувством превосходства и даже с издевкой улыбается, разглядывая Мазарида. Как такое может быть?! Да уж, на базе будет много крови, очень много!..
– Я – следопыт, – вновь шевелятся полные чувственные губы самки, и многоножка, наконец-то оставив в покое голень Мазарида, устремляется к ней. Но только мохнатые лапки касаются прелых листьев, крохотная стрелка, выплюнутая изо рта самки, назвавшейся следопытом, пришпиливает насекомое к земле.
Из сочленения протеза с плотью под ноги майора капает алым. А стрелка-то наверняка отравленная, и наверняка у самки иммунитет к этому яду. Надо же, самка – и следопыт. Ни о чем подобном он никогда не слышал. Ну да кто раньше мог представить, что наследник способен предать свой народ?!..
– Майор Мазарид, командир группы. – Последнее уточнение явно лишнее, раз самка-следопыт выбрала именно его для доклада, и это его немного смущает. Неужели Мазарида так взволновала близость самки, ее округлые формы, ее едва уловимый своеобразный запах – запах молока и крови?..
Самка окидывает взглядом всю его фигуру, отмечая короткими задержками проплешины и язвы на крепком мускулистом теле. Стальной протез и кривой толстый шрам на животе и груди удостоены особого внимания.
– Скоро наступит твой хороший день, майор, – самка-следопыт вовсе не спрашивает, она утверждает. И говорит она о таинстве ухода так просто, будто речь идет о недосоленной похлебке или прохудившейся плетенке.
От этой простоты Мазариду становится не по себе.
Он знает, что купание в радиоактивном озере не пошло на пользу организму, но только сейчас тайгер осознает, что действительно умирает, что смерть его неотвратима. Конечно же, он не боится умереть, но его до рези в желудке пугает одна только мысль о напрасности его жизни. И потому он обязательно добудет Главный Активатор. Пусть его запомнят не котенком, попавшим в плен к чистякам и потерявшим там лапу и хвост, а лучшим из могучих тайгеров, который принес своему великому народу новые знания и долгожданное освобождение от неизбежности хороших дней. Да, именно так. И еще… За особые заслуги, быть может, ему позволят спуститься в Инкубатор и восстановить тело, загрузившись в укомплектатор. Такое случалось в прежние времена, когда народ наследников ценил и уважал своих героев.
– Шершень сменил логово, – говорит самка-следопыт и подмигивает пиросу за спиной Мазарида. – Он сейчас юго-восточнее прежней точки, на краю болота, у большой поляны в полумере отсюда.
Мазарид оборачивается. Позабыв о поставленных задачах, на самку пялится весь взвод. Но сейчас майору не до дисциплины.
– Он чудной, это ваш ястребок: разговаривает сам с собой, ну и называет себя по имени. Но это не единственная его причуда. – Кончик новой стрелки показывается в углу женского рта. – Скоро, майор, сам все увидишь. Так я проведу тебя и твоих людей? А то еще заблудитесь.
Мерзкая улыбка растягивает губы на размалеванном лице – и Мазариду хочется кулаком вмять эту улыбку вместе с зубами самке в рот. Или же он не прочь впиться в ее губы страстным поцелуем, предварительно повалив ее на траву и подмяв под себя?.. Еще ни разу майор ни с кем не целовался, но, как положено каждому наследнику, он прослушал курс лекций о половых отношениях с самками и внимательно изучил соответствующие методички с рисунками, так что Мазарид готов прямо сейчас исполнить тот гражданский долг, от которого до сих пор уклонялся.
Увы, ни первого, ни второго майор не делает – не бьет и остается должен.
Самка резко поворачивается к нему узкой спиной и, согнувшись вдвое – оттопырив при этом небольшой округлый зад, – ныряет в густой кустарник. Не раздумывая, майор тут же устремляется следом. Из неглубокой ложбинки, выкопанной в листьях – засада на пути следования колонны была подготовлена заранее, – самка-следопыт подхватывает небольшой, но дальнобойный арбалет с колчаном болтов, костяную духовую трубку для плевков стрелками и мачете из железного дерева в ножнах из кожи и плетенки. Самка была хорошо вооружена, но с оружием не рискнула выйти к наследникам. Мудрое решение, иначе она не успела бы даже представиться, потому что ее продырявили бы, разрубили и разорвали на куски.
Древесной змейкой самка бесшумно – быстро! очень быстро! – скользит через лесовник. Она не останавливается даже перед ощеренной дикой волчаркой, вставшей вдруг у нее на пути на едва различимой тропке. Духовая трубка на короткий – неуловимый! – миг прилипает к губам самки, раздается хлопок – впившись волчарке в глаз, стрелка прошибает ее череп насквозь и вырывает из него кусок затылочной кости, из дыры брызжет алым. Не сбавив скорости, самка перепрыгивает через волчарку. Еще не успев понять, что она уже мертва, волчарка пытается ухватить свою убийцу слюнявыми клыками за пятку. Жизнь покидает тело хищницы как раз перед бегущим Мазаридом. Он-то ловко перепрыгивает через упавший-таки труп, а вот позади кто-то спотыкается о сучащие в агонии лапы и летит в валежник.
Перебирая длинными стройными ногами, самка-следопыт мчит так быстро, что Мазарид едва поспевает за ней. И вдруг она точно врастает пятками в почву лесовника. Маразид с разбегу тычется в изящную спину самки – будто о гранитную скалу ударятся, аж дыхание из-под ушибленных, едва не треснувших ребер вышибает, но самка ни на сотую часть меры не сдвигается места. Она будто вообще не заметила майора, хотя он своей массой просто обязан был снести ее с ног, поломать ее, затоптать. Хорошо, взвод изрядно отстал, иначе случилась бы куча мала.
От пота слипается шерсть на лице Мазарида. Что-то щиплет его за лодыжку – оказывается, вместе с самкой он замер у высоких камышей посреди большой вонючей лужи, кишащей пиявками. Воздух над ними и вокруг них звенит и колышется, для полчищ комаров наследник и самка – желанное лакомство. Как и все воины, Мазарид безропотно терпит укусы кровососущих, но когда их столько… Да они же сожрут взвод!
Он быстро осматривается: перед ним тянется к небу стена камыша, слева зеленеют папоротники на вздыбленных кочках, везде поблескивают зеркальца мутной воды, и над темечком больше нет массива древесных крон, скрывающего солнце. На кочку мерах в десяти от Мазарида и будто бы окаменевшей самки опускается аист и деловито таращится на оконце ряски перед собой. Подминая под себя сочные побеги камыша, шумно бредет по болоту птер, изголодавшийся по лягушкам и тритонам. Аист косится на черный блестящий хитин его тела, но и только.
Да это же болото!
Зачем самка его сюда привела? Где Шершень? Это что, шутка такая? Или – засада?..
Чуть повернув голову, резкой отмашкой он велит своим парням остановиться. Что бы ни случилось, приближаться к нему нельзя до особого на то распоряжения. И только голова Мазарида возвращается в исходное положение, самка пребольно щелкает его пальцем по носу. Из кошачьих глаз сами собой брызжут слезы, Маразид едва сдерживается, чтобы не зарычать от ярости и унижения. Да что эта самка, будь она хоть трижды следопыт, себе позволяет?! Она хочет умереть здесь и сейчас в его когтях?! Хочет, чтобы он откусил ее милое личико и отгрыз ей ноги?!
Нет, у нее другие намерения.
Она качает головой – и с ее волос при этом поднимаются в воздух сотни комаров. Она с досадой морщится, глядя в налитые кровью глаза майора. Она смотрит на него так, будто он – только-только покинувший Инкубатор мальчишка, глупый и неопытный. Переложив духовую трубку в левую руку, – арбалет висит за спиной, мачете на бедре, – самка медленно поднимает правую руку, сжатую в кулак, с отставленным указательным пальцем. Она зачем-то хочет привлечь внимание майора к птеру. Она что, предлагает ему забыть о приказе, наплевать на Главный Активатор и поохотиться в свое удовольствие?..
– Эй, Шершень, а чего бы ты хотел на обед? – вдруг раздается неподалеку, и у Мазарида глаза становятся вдвое шире.
Внимательно следившая за ним самка-следопыт бесшумно прыскает в кулак.
– Хорошо бы на обед тушеного мяса с овощами, – вновь доносится откуда-то рядом. – Да не просто какого-нибудь, а из походной кухни на колесах, как на первых моих сборах, вкуснее я не ел… Ах, тебе мяса? Извини, Шершень, но есть только сырые лягушки. Без соли. Без пряностей. Без овощей. Объеденье, ага. Тушеного мяса ему!..
Мазарид моргает раз, другой. Вроде разговаривают двое, но голос-то звучит один. Неужели Шершень – не будет же кто-то другой называть себя так? – беседует сам с собой, сам с собой ругается и сам себя корит за привередливость? К тому же – Мазарид мог поклясться в этом, – звуки доносятся от птера, шаставшего по болоту. Птер этот, кстати, неправильный, как только что убедился майор, ведь при движении у него лапы не шевелятся – да-да, лапы просто волочатся за черным хитиновым телом.
Соотнести одно с другим и сделать единственно верный вывод смог бы и малыш-котенок, только-только покинувший Инкубатор, а уж когда из-под хитина выныривает тонкая худая рука и хватает зазевавшуюся лягушку, даже многомудрый тайгер Мазарид способен понять, что под телом хищника-падальщика скрывается беглец и предатель по имени Шершень.
Ренегат прячется в теле животного, источает запах животного и ведет себя как животное. Наверняка самке-следопыту было непросто найти этого хитрого чудака, ну да все его уловки оказались бессильны – его все же выследили. План захвата Шершня разработан еще на базе, и хоть аналитики исходили из того, что операция будет происходить в густом непроходимом лесовнике, все то же самое вполне применимо и к болоту.
По команде Мазарида птеры из его взвода – возможно, им придется немножко полетать – кладут на землю оружие из тайного хранилища и снимают разгрузки, при них остаются лишь крохотные шипометы, не способные убить и муху. Нельзя вредить беглецу, пока он не сообщил, где находится Главный Активатор, никак нельзя, можно разве что легко – легонечко! – ранить. Тайгеры и рептилусы вешают свои смертоубийственные штуковины на плечи, закрепляют на спинах, предплечьях и на бедрах, чтобы не мешали, если понадобится преследовать беглеца пешим порядком, и чтобы были всегда под рукой. Последние глотки из гидраторов. Мазарид тоже вливает в себя живительной прохладной влаги. Напряженные лица. Прищуренные глаза. Начали!
Вскинув автомат – стальной приклад приятно упирается в полосатое плечо, – майор всаживает очередь в голову птера, точнее – в оболочку, служащую прикрытием беглецу. Пугая пиявок, с шипением плюхаются в болотную жижу горячие гильзы. Отлично работает оружие древних – от жвал птера остаются одни лишь воспоминания. Тотчас, проломившись через камыш, Мазарид прыгает вперед. И тут же хитиновый панцирь подбрасывает вверх и в сторону, только суставчатые лапы дергаются в воздухе, разгоняя комаров. Панцирь еще не успевает упасть в хлябь, а Шершень уже расправляет крылья. Однако ястребки из взвода Мазарида взлетели, как только командир коснулся спускового крючка. Их было девять, правда, почти сразу стало восемь, потому что в одного угодил злополучный панцирь, острой кромкой мгновенно отделив лупоглазую голову от тельца. Кстати, что до острых кромок, то у Шершня крылья заточены как у всякого диверсанта, и пользоваться он ими умеет – еще одно обезглавленное тело кренится, чтобы через миг свалиться в топь, и это еще до того, как панцирь птера плюхается в болото, забрызгивая все вокруг жидкой грязью вперемешку с ряской. И вот только теперь аист соображает, что пора валить отсюда поживее – настолько быстро все происходит.
Операция по захвату только начинается, а уже такие потери!..
– Не стрелять! – ставя автомат на предохранитель, рычит Мазарид, стремительная атака которого захлебывается, потому что он, как мальчишка, как котенок, проваливается по грудь в трясину и только сильнее вязнет в ней, пытаясь выбраться. Хорошо, успевает оружие поднять над головой, но только это и хорошо. – Живым брать! Не стрелять!
Однако приказ майора ну никак нельзя исполнить.
По ту сторону болота звучат команды и, шелестя, шевелится камыш. Воздух наполняется звоном тетивы и свистом десятков стрел, заставляя уже взлетевшего Шершня сложить крылья и камнем рухнуть вниз. Он ловко уходит от стальных наконечников, хотя вязкую броню-шерсть на его груди они ни за что не пробьют. Но стрелы запросто могут наделать дыр в крыльях, да и попади они в голову, убили бы его, как менее расторопных и более безрассудных пиросов Мазарида – двое ястребков падают в воду на радость пиявкам: один так и остается покачиваться на растревоженной болотной жиже, а второй отчаянно гребет к берегу драными ошметками крыльев. На полпути его останавливает впившаяся в затылок стрела.
Это чистяки! Да не просто вооруженные, а действующие как слаженное подразделение! Похоже, самка-следопыт завела-таки взвод Мазарида в ловушку. Где эта дрянь с оттопыренными молочными железами?! Майор с удовольствием истратит на нее пару патронов, заслужила-таки! И где Шершень?!
Пока он вертит головой, высматривая самку и предателя, трясина любезно зовет его в гости – он погружается по задранный подбородок. Вот-вот – и она милостиво, чтобы он не слышал криков своих раненых бойцов, зальет ему уши.
По сути оставшись без командира, взвод открывает ответный огонь по чистякам, и камыши на том берегу болота вспыхивают, их высокий зеленый строй сметает вместе с враз обугленными телами чистокровных. Но врагов слишком много, и они везде – справа мелькают их обнаженные, блестящие от пота торсы, сзади на деревьях у них позиции лучников, с левого фланга их не счесть, а уж по фронту их столько, сколько муравьев в муравейнике!..
Чистяки-то на своей земле – до столицы княжества рукой подать, – так что они защищают тут своих детей, сражаются за своих матерей и жен. Они ведь считают, что наследники пришли всех убить, и, в общем, почти не ошибаются. Потому-то чистяки бьются отчаянно и не жалея жизней идут в атаку.
Вот молодому тайгеру – ему б еще жить да жить до хорошего дня! – бьют одной алебардой в колено, а второй отсекают по плечо руку, сжимающую угловатое оружие спасителей, камуфлированное фиолетово-оранжевыми пятнами. И все же напоследок он успевает заляпать своих убийц пузыряшейся слизью, исторгнутой инопланетным стволом, так что убийцы погибают раньше жертвы, стремительно теряющей кровь, льющуюся из культей, и воющей от боли. С их костей обваливается вся плоть, мгновенно ставшая жидкой, как не успевший застыть студень, а их скелеты вместе с оружием остаются стоять, облепленные мгновенно затвердевшей слизью.
Влетевшего в строй чистяков пироса цепляют краешком кнута по голове – и он падает с пробитым черепом.
А слева, расстреляв весь свой боекомплект и положив при этом немало врагов, гибкий, как ивовый прут, рептилус вырывается из скопления уродливых, татуированных от пяток до темечка бородачей и, пробежав по кочкам, ныряет в хлябь неподалеку от майора. И пули, выпущенные вслед рептилусу из древнего оружия вроде автомата Мазарида, догоняют голубокожего уже на глубине, заставив и так мутную водичку покраснеть вовсе не от стыда, а жабье тело всплыть продырявленной спиной кверху.
Держа автомат в одной руке – патроны в магазине закончились, а перезарядиться уже никак, – второй рукой майор включает приемопередатчик. Пока прибор не намок и не отказал, нужно сообщить обо всем, что тут происходит, и запросить помощь:
– Срочная эвакуация! Повторяю: нужна срочная эвакуация! – в ответ что-то булькает и хрюкает. Влага все-таки повредила прибор. Но Мазарид не теряет надежды, он просто не имеет права отказаться от шанса спасти взвод, хотя бы остатки взвода, да хоть кого-нибудь. – На нас напали. Есть потери. Мы в полумере юго-восточнее заданной точки. Повторя-а-а…
Вода попадает ему в рот, льется в пищевод, в нос, в легкие. Он кашляет, он захлебывается – и трясина накрывает его с головой, даже кончики его ушей не достают до поверхности, а приемопередатчик, заискрив, больно впивается в виски. Но одна рука Мазарида еще наверху и даже не намокла – он ведь, как положено настоящему воину-наследнику, так и не бросил оружие, оно утонет последним, не раньше!..
«Хороший день для смерти!» – приветствует сам себя майор Мазарид.
И прощается сам с собой: «Пусть умрут наши враги».
Но за миг до того, как он перестал бы себя ощущать, над маревом хляби над ним возникает темное расплывчатое пятно, и от пятна этого протягиваются неровные дрожащие отростки, которые, вцепившись в автомат Мазарида, пытаются вырвать оружие из его когтей. Мазарида резко тащит вверх, едва не сломав ему пальцы и едва не выдернув ему плечо из суставной сумки. Еще рывок – он ни за что не отдаст автомат! – и его голова приподнимается над водой, он жадно глотает воздух и едва не выпускает оружие из-за очередного рывка.
Мокрый, грязный, дрожащий Мазарид оказывается на кочке, лицом в папоротниках. На шею ему садится мелкий жучара, а когда из ушей вытекает вся вода, он вновь слышит рев, грохот и крики боя. Перевернувшись на спину и выставив перед собой автомат, он видит смеющиеся глаза в обрамлении светло-зеленых и темно-зеленых полос. Тут же, не раздумывая, он жмет на спуск, чем заставляет самку расхохотаться, потому что автомат не стреляет, в магазине ведь нет патронов. Вскочив на ноги, он отщелкивает пустой магазин, а полный, выдернутый из подсумка, вставляет в автомат. И тут же Мазарид валится в папоротники – это самка уронила его умелой подсечкой и сама навалилась сверху. Над ними проносится с десяток стрел со стороны чистяков и тут же летит ответ от наследников – что-то шарообразное, потрескивающее молниями, то есть выпущенное на волю из оружия спасителей.
– Живой, майор? – самка дышит в лицо Мазариду. – Так и живи, не лезь на рожон. Тебе еще беглеца надо взять, забыл?
Ее дыхание пахнет мятой и медом.
– Самка, ты почему меня спасла? Зачем помогаешь? – Такое впервые с Мазаридом: он теряет контроль и самообладание, стоит ей возникнуть рядом, он совершает глупые и смертельно опасные поступки. Это какое-то наваждение, какая-то болезнь!..
Не целясь, самка стреляет из арбалета в толстого – поперек себя шире – чистяка, неуклюже прыгающего к ним по кочкам, и болтом пробивает ему кадык. Толстяк падает в воду, не допрыгнув до следующей кочки, и сучит руками и ногами.
– Ничего личного, майор. Это моя работа. Мне за это платят. – Она трет у него перед носом сине-зеленым от татуировок большим пальцем о средний и указательный. – Я не устраивала для тебя засады, майор. Чистяки были неподалеку отсюда, они рыли могилы, и я об этом знала, но все ведь должно было произойти тихо, а ты открыл огонь из громкого оружия древних и тем привлек их. Ты сам во всем виноват.
Сквозь грохот боя Мазарид различает гул движков приближающегося дирижабля. Эвакуация. Надо выводить взвод с проклятого болота, ставшего для многих последним пристанищем, надо организовать…
И тут он замечает Шершня.
Будучи врагом всего народа наследников, он добровольно, без принуждения сражается с мерзкими чистяками – и сражается храбро, в самой гуще боя! У него уже разорвана в клочья мембрана левого крыла, так что взлететь он не может, но он еще может высоко подпрыгивать и быстро падать на врага сверху, и кромсать его остро заточенными кромками крыльев. Шершень весь – от стоп до кончиков рогов – облеплен кровью и кусочками человеческой плоти, обломками костей и содержимым вспоротых внутренностей. Его огромные глаза горят, а рот свирепо ощерен. Его окружают вооруженные алебардами чистяки, и он вертится на месте как юла, как лопасти движка дирижабля – он убивает, он режет, он рубит без остановки, на одном дыхании, как будто смерти нет для него!
А противники убивают, режут и рубят его.
Мазарид видит, как лезвие алебарды отсекает Шершню правое крыло. Это лишь на мгновение замедляет Шершня. Покачнувшись, он кричит тонко, пронзительно – и его боевое вращение становится вдвое быстрее прежнего, хотя, казалось бы, быстрее уже просто невозможно. Следующий удар алебардой приходится плашмя ему в голову – и ренегат падает на колени, глаза его закрываются, по нему ручьями стекает чужая кровь… Ему тут же, пока не пришел в себя, отсекают второе крыло и, повалив, отрубают ему ногу по колено. А уже в следующий миг Мазарид врывается в круг палачей, желавших медленно и изощренно казнить пироса. Мазарид безжалостно ломает чистякам кости и перешибает их хлипенькие хребты, он вырывает когтями куски плоти и перегрызает глотки, он откусывает конечности и вываливает из брюшин кишки. Пули, наконечники и кромки лезвий высекают искры из его протеза и вскользь, как бы опасаясь навредить ему, щупают его полосатое тело, покрытое струпьями и язвами.
Над болотом нависает гулко жужжащая туша дирижабля. Проклюнувшись через бойницу боевого отделения, отчаянно стрекочет пулемет. Успев скосить с десяток чистяков, он почти сразу смолкает – то ли заклинило, то ли ленту перекосило, или же потому, что к нему устремилась непроглядная туча стрел, и кому-то из экипажа, вставшему за станок, не повезло…
– Эвакуация! – рычит Мазарид, надеясь, что хоть кто-нибудь его услышит.
Он сгребает в охапку то, что осталось от Шершня и, перепрыгивая через лужи крови, через изувеченные и почти целые тела, несется к тросам, свисающим из боевого отделения дирижабля.
Он видит, как, продолжая стрелять по врагу, тайгеры и рептилусы по двое пристегиваются карабинами к десантным тросам.
…И ему бы с Шершнем не досталось теплого местечка на дирижабле – на второй подъем времени уже точно не было, – если бы чистяки не поперли с удвоенной решимостью, не желая отпускать последних выживших наследников восвояси, и если бы на одном из тросов не повисли два трупа. Мазарид сам не понял, как сумел допрыгнуть до них, поднявшихся уже на значительную высоту. Не понял, как не уронил при этом истекающего кровью и скользкого, как уж, Шершня. Как сумел удержаться на тросе, удержать беглеца и при этом еще отстегнуть трупы. Как в него не попали ни одной стрелой, как не изрешетили пулями. Как не заклинило дымящуюся от перегруза лебедку, включенную на самую высокую скорость… Двум другим лебедкам, кстати, поднимать уже было некого, и когда дирижабль, резко ускорившись, метнулся к лесовнику, чтобы за деревьями скрыться от плотного огня снизу, командир экипажа отдал приказ обрубить тросы, потому что бездыханные тела на их концах цеплялись за сплетения крон точно якоря…
Но прежде чем дирижабль окончательно покинул сектор болота, майор Мазарид мысленно попрощался со всеми погибшими воинами, со всем взводом. Он так и не высмотрел внизу самку-следопыта.
– Вот и все… – Мазарид повернулся к ренегату.
Кто бы знал, как же ему хотелось схватить Шершня за горло и сжимать пальцы медленно и долго, с наслаждением наблюдая, как уходит жизнь из предателя. Вместо этого он достал из кармана разгрузки аптечку и, вколов пиросу обезболивающего, специальными порошками и накладками остановил ему кровь. Затем плотно перебинтовал культи. Большего для ястребка он сделать не мог, он ведь солдат, а не медик.
– Где Главный Активатор? – Мазарид должен был задать этот вопрос раньше, как только они оказались в боевом отделении дирижабля, но после того, что случилось внизу, он боялся услышать ответ. Боялся узнать, что целый взвод наследников погиб напрасно.
На лице Шершня возникла гнусная улыбка. Он издал с помощью языка, губ и зубов что-то среднее между посвистом и скрежетом, каким самец-птер сообщает всей округе, что готов к спариванию, и подмигнул Мазариду:
– А она ничего. Та самка, что выследила меня и навела тебя, босс. Я бы с ней завел потомство.
От неожиданности Мазарид закашлялся, едва успев прикрыть рот ладонью. На слипшейся шерсти заалели крохотные капельки крови – расплата за купание в радиоактивном озере.
До самого Минаполиса Шершень корчил из себя страстного птера: скрежетал и свистел.

Глава 6
Рождение смерти

Взглянуть напоследок в глаза врагу не получится, если враг слеп, как новорожденный кротоид. А смотреть в смердящую тухлой рыбой клыкастую пасть – удовольствие не для слабонервных.
Зил с Далем, конечно, были храбрыми мужчинами, но с ними была слабая женщина, и только из-за нее – мужчины обязаны оберегать женщин от опасностей этого мира – они поспешили выбраться из воды на толстую стальную трубу, тянущуюся рядом в течение всего пути по подземелью. Первым на трубу вскарабкался леший, затем он помог Крыце перебраться к себе с плеч Даля, а затем они вдвоем протянули руки помощи альбиносу, которого клацнувшие клыки едва не ухватили за пятку.
От огорчения монстр плеснул хвостом по воде, окатив троицу брызгами. Дернулись короткие перепончатые лапы, перевернув белесую тушу на спину. Живот у монстра был дряблый, желтовато-сизый и чрезмерно выпуклый. Зил тут же направил на эту выпуклость зев файера, сжав пальцы в нужной последовательности, – и вскрикнул от боли, и замахал правой рукой так, будто надеялся потушить объявший ее огонь.
Эти его судорожные движения привлекли внимание монстра. Или же вовсе не из-за этого монстр определил Зила как добычу, которую нужно сожрать в первую очередь? Они-то уже встречались на Арене в Мосе, и ту их встречу никак нельзя было назвать приятной для обоих. Зил тогда едва не угодил в бледно-розовую пасть, а монстру пришлось с позором отступить в глубины канализации. Вроде бы тогда зверюшку к бегству принудила Ларисса, но сейчас блондинки рядом не было, так что приходилось рассчитывать только на себя.
Уклоняясь от змееподобного языка, выплюнутого из клыкастой пасти, Зил едва не сшиб с трубы Крыцю, а та, выдернув свою ногу из-под его стопы, дернулась так, что угодила затылком в пах альбиносу, после чего Даль тут же выронил тесак, который собирался метнуть то ли в брюхо монстру, то ли в горло – между красными наружными жабрами, похожими на ладони с растопыренными пальцами. Единственное оружие троицы плюхнулось в воду.
– Помнишь, дружище, я называл тебя червяком?!
Раз врага нельзя убить, надо с ним договориться.
Монстр громко квакнул. Вся его массивная хвостатая туша с большим уродливым черепом аж затряслась от возмущения.
Это опечалило лешего.
– Дружище, червяком я тебя не со зла назвал. Я погорячился тогда. Но если подумать, что обидного в том, что тебя назвали червяком? Никаких ведь уточнений не было на то, какой именно ты червяк. Вот если б я назвал тебя глистом, на которого ты очень похож, тогда бы…
Кваканье монстра превратилось в один сплошной тревожный рокот, кожа на его горле надулась и быстро-быстро завибрировала.
– А ведь бывают еще навозные черви, и если бы я…
И вот тут только Зил обнаружил, что говорца и карлицы с ним рядом нет. Пока он отвлекал на себя монстра, они прошли по трубе обратно к сухой части туннеля, над ними как раз вспыхнуло освещение.
– Ты, леший, продолжай про червей. Ему, похоже, нравится. – Даль кивнул на белесого водного монстра, извернувшегося так, что его тело расположилось вертикально. Мощным хвостом монстр оттолкнулся ото дна туннеля и всей тушей взвился над гладью вод. Получилось у него шумно, однако далеко не так красиво, как у речных дельфинов, обитающих в Кипяточке. Однако даже этого сомнительного изящества хватило, чтобы поднять монстра до уровня трубы, а там уж когти-кинжалы закрепили успех, оставив на ржавчине неглубокие, но заметные следы-полосы.
Леший был уверен, что монстр не удержится на трубе, и ошибся – еще как удержался. Труба – это не очищенный от коры ствол дерева, покрытый коростой льда, как было на Арене. Так что в этот раз извольте без неторопливых неуверенных шажков – монстр резво кинулся к двуногой добыче. И потому Зил не стал дожидаться, пока хищник окажется достаточно близко и сможет вновь воспользоваться своим длинным языком.
На бегу – труба на каждый шаг реагировала гулом – Зил вновь навел на монстра файер, но огнедышащему по-прежнему – чуда не случилось – нечем было стрелять. Его давно не кормили, а сами собой нужные вещества у него в желудке почему-то не появлялись. Так что файер решил подзакусить рукой своего хозяина – от боли в предплечье Зил едва не потерял сознание, оступился и, взмахнув руками, рухнул в лужу, где ушиб лицо и грудь о бетонные тюбинги, потому что на краю лужи воды было всего по колено. Приподняв голову, он увидел, как Даль и Крыця остановились, и Крыця помахала ему на прощание, а на лице говорца вроде бы блеснула скупая мужская слеза, а потом они, навсегда вычеркнув Зила из жизни, побежали быстрее прежнего, и перед ними и над ними вспыхивал свет, а позади снова гас.
Сзади раздался громкий плеск, но Зил не обернулся, не до того ему, чтобы на всякие мелочи силы тратить. Оскальзываясь – холодные, прямо-таки ледяные, тюбинги под водой поросли мелкими водорослями, – он встал на четвереньки, затем поднялся на одно колено, вот-вот побежит со всех ног и догонит Крыцю с Далем, и они вместе выберутся из Моса, а потом… Он вскрикнул от омерзения, когда кончик языка монстра обвил его лодыжку. Затем вскрикнул от боли, когда монстр потащил его по воде на глубину к отлично освещенной – ну почему тут на потолке лампы не перегорели?! – разверстой пасти, усеянной клыками. Не желая сдаваться, Зил перевернулся на спину и, согнувшись вдвое и отвернув голову, чтоб не нахлебаться воды, вцепился руками в язык монстра. На что он надеялся? Уж точно не на то, что передавит или порвет упругий, будто сплетенный из лиан, язык подземного чудовища. Его поступок был сродни тем движениям, которые делают люди, падая, скажем, со скалы – все размахивают руками в надежде ухватиться хоть за что-нибудь, за ветку, которой нет, хотя понимают уже, что гибель неизбежна. Только вот с Зилом все случилось в точности наоборот – «ветка» нашлась. И этой «веткой» оказался файер. Его отростки потянулись к языку монстра, коснулись его и…
То ли файер с голодухи укусил язык, то ли отрыгнул на него кислоту, а может, одно только прикосновение огнедышащего не понравилось монстру, да только кольцо чужой плоти отпустило лодыжку Зила. Ничем больше не удерживаемый на поверхности, он погрузился в воду с головой, а когда вынырнул, увидел истинную причину того, почему он перестал быть интересен белесому монстру.
У причины были длинные черно-фиолетовые щупальца, облепленные мелкими, совсем крохотными присосками, и на концах щупалец полукругом изгибались когти. Между длинными щупальцами беспорядочно шевелились щупальца покороче. А между теми, что покороче, – совсем короткие. Чудовище, приплывшее посмотреть на то, как белесый монстр расправится с Зилом, казалось, состояло из одних только щупалец. Но нет, среди всего этого скопления присосок и когтей блеснули крохотные круглые глазки – ярко-оранжевые, обрамленные извивающимися, точно пиявки, ресницами.
Продемонтрировав зубы – две острые пластины, расположенные вертикально, – чудовище заклекотало, заиграло длинными щупальцами, подняв высокие волны, и Зила вновь накрыло с головой. Вынырнув, он на спине погреб туда, где можно было если уж не встать во весь рост, то хотя бы коснуться тюбингов кончиками пальцев ног. Белесый монстр тоже не торопился вступить в бой с чудовищем, ему тоже хотелось куда-нибудь спрятаться, уплыть или хотя бы сбежать на коротких лапках подальше, и при этом страшно было даже развернуться к чудовищу хвостом. Громко квакая, монстр попятился – поплыл хвостом назад, едва не утопив при этом Зила.
– Леший, хватайся! – услышал он, отчаянно барахтаясь в водоворотах, созданных телами двух подземных обитателей. Это Даль и Крыця вернулись за ним с ржавым арматурным прутом. Длины прута – где только раздобыли? – вполне хватило, чтобы протянуть его Зилу с трубы, и Зил не преминул схватиться за ребристый конец прута. Рывок – и леший взлетел на трубу, оказавшись рядом с друзьями.
Он успел вовремя, потому что тут уж полетели в стороны и закачались на волнах оторванные щупальца и откушенные когтистые пальцы, брызнула кровь, креветки, залегшие было на дно, принялись выскакивать из воды, разноцветно мелькая в свете ламп и хватая на лету капельки крови и кусочки плоти. Кваканье и клекот стали оглушительными.
Стараясь не делать резких движений, чтобы не привлечь внимания занятых взаимным уничтожением хищников, троица под защитой вооруженного арматурой Даля сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее двинула по трубе.
Надо же, жив! Жив-жив-жив! Сердце радостно колотилось в груди лешего, улыбка сама собой растягивала губы, и хотелось обнять всех-всех-всех. После гибели бати Лиха и после того, как ублюдок Родд сообщил, что Даринки больше нет, Зил и представить себе не мог, что у него когда-нибудь возникнет столь сильное чувство радости. Он ощущал небывалый подъем сил. Ему хотелось прыгать, будто он снова стал маленьким. Да он мог горы свернуть!..
Они добрались до поворота, когда позади них клекот, громкое раскатистое кваканье и бодрый плеск, сопровождающие схватку монстров, разом стихли, и после непродолжительной паузы раздалось не менее громкое чавканье. Но утолит ли одна хвостатая туша голод чудовища с щупальцами?.. Вряд ли. Так что очнись, леший. Еще ничего не кончено. Зил почувствовал, как между лопаток ему уперся взгляд ярко-оранжевых глазенок, и обернулся. Чудовище перетирало зубными пластинами последний кусочек. Дожевав, откуда-то из своих недр оно неприлично шумно исторгло непереваренные остатки белесого монстра – клыки, кости и чуть ли не весь позвоночник сразу. Все это взвилось в тяжелый воздух туннеля и упало в воду на радость тысячам креветок, с упоением принявшимся обгладывать остатки чужого пиршества. Пронзительный клекот отразился от сводов подземелья, заиграли на стенах тени от поднятых над волнами длинных щупалец – чудовище обратило пристальное внимание на стремительно удаляющих от него чистяков, и, судя по опыту съеденного монстра, ничего хорошего для троицы эти телодвижения и горловое пение не предвещали.
Достигнув суши, все трое дружно спрыгнули с трубы и побежали.
Крыця обернулась – и ее затрясло от страха.
И было из-за чего.
Леший тоже сбился с шага и едва не упал, зацепившись за рельс, когда оглянулся и увидел, что чудовище уже выползло из воды и явно отлично себя чувствовало вне родной стихии. Как бы быстро они ни бежали, чудовище двигалось вдвое быстрее. Оно точно катилось по туннелю, цепляясь щупальцами за стены, за вездесущую трубу, а то и за потолок, если надо было обогнуть какое-то препятствие вроде вагонетки. При каждом обороте тела сверкали его оранжевые глаза, и Зилу казалось, что эти глаза пялятся исключительно на него.
Увы, не только ему так казалось.
– Да чего ж ты смотришь на меня?! – Альбинос остановился и, развернувшись лицом к клубку щупалец и когтей, швырнул в него трехмерный арматурный прут из стали с такой силой, будто это было легкое копье из высушенного побега бамбука.
Завибрировав в воздухе, прут воткнулся четко в середину клубка и застрял в нем.
Однако если чудовище и почувствовало боль или хоть какое-то неудобство, виду оно не подало, двигаться медленнее не стало, и теперь, когда оно совершало очередной быстрый перекат, к чмоканью присосок, добавлялся еще и методичный звон от ударов по тюбингам арматуры, торчащей из сплетения щупалец.
– Расходимся? – предложил Даль. – По отдельности больше шансов уцелеть. Пока оно будет жрать одного, у остальных будет немного времени…
Вытянув далеко вперед и вверх щупальца, закрепившись ими за потолок, чудовище швырнуло свое тело вдоль туннеля, сразу вдвое сократив расстояние между собой и такими аппетитными чистяками. Оно будто бы намекало, что спастись бегством не стоит и надеяться. Левая рука лешего нестерпимо зачесалась, а правую будто бы окропили кипятком.
И все же надо было что-то делать. До хруста сжав кулаки – пусть помогут знания и навыки, полученные от Фелиса и генерала Бареса, – Зил шагнул навстречу клубку из щупалец и присосок, пронзенному спицей-прутом и злобно сверкающему оранжевыми глазенками.
– Бегите, – просто сказал леший. – Я его задержу. Не знаю как, но задержу.
Момент был героический, красивый и – без шуток! – достойный того, чтоб его воспевали в веках.
Но все испортила Крыця.
Она заверещала так, будто с нее живьем вдруг начали снимать кожу, попутно засовывая ей под ногти раскаленные добела стальные иглы. Причем рот карлица открыла, стоя на полу туннеля, а оглушающие звуки из нее вырвались, когда она вновь вскарабкалась на плечи альбиносу. Ее вопль едва не сбил Зила с ног – он споткнулся на ровном месте, остановился и, опустив руки, покачнулся. Альбинос же втянул бесцветную голову в плечи, едва не сбросив с себя визжащую подругу. Даже чудовище замерло и пару раз моргнуло, прикрыв оранжевые радужки мигательными перепонками. Между ним и троицей было уже всего-то пара десятков мер, при желании оно могло бы уже схватить чистяков, но почему-то – из-за Крыци? – не спешило завершить охоту, будто чего-то не на шутку испугалось.
– М-мы… м-мы… – наконец попыталась объясниться Крыця. – М-мы… м-мы…
Лешего вывело из себя мычание карлицы, но он не подал виду – спросил вежливо, как и подобает настоящему мужчине разговаривать с прекрасной дамой:
– Чего орешь, дура?!
Крыця зажмурила глаза и, указав пальцем, резко выдохнула:
– М-мышара!
И точно, всего-то в паре мер от Зила на бетонному полу сидел облезлый худющий мышара размером с небольшого кота. Из-за бурых пятен в проплешинах на коже мышара был даже не серым, как все его сородичи, живущие стаями и промышляющие падалью и отбросами. Нормальные мышары, цокая суставчатыми, как у жучар, лапами, разбегались даже при чихе годовалого ребенка, а уж при виде мужчины… Не говоря уже о том, что лешему не приходилось еще видеть мышар, которые бесстрашно разгуливали бы по охотничьим угодьям крупных хищников, и уж тем более – там, где обитают чудовища с щупальцами. Так что этот зверек, состоящий из обтянутых пятнами костей и хитиновых пластин, похоже, к нормальным не относился – он никого не боялся и авторитетов не признавал!
Задумчиво уставившись на лешего, мышара шумно, с оттягом, почесал за порванным левым ухом. После чего, пискнув, он большими прыжками помчался к остолбеневшему чудовищу. Подбежав к нему, мышара задрал правую заднюю лапу в мелких щетинках и, скорчив довольную мордочку, помочился на щупальце – вонючая струя ударила в присоски и забрызгала когти.
Это привело чудовище в ярость. Оглушительный клекот заставил содрогнуться стены – кое-где зазмеились тончайшие, едва различимые трещины, – со свода посыпалось и, оборвав проржавевшее крепление, провис черный, изъеденный грибами кабель.
Не сговариваясь, союзники присели, а Крыця кубарем скатилась с плеч Даля и распласталась на холодном влажном полу. И очень вовремя это сделала – щупальца угрожающе заколыхались, два длинных отростка пронеслись со свистом над черепами троицы, заставив мужчин последовать примеру карлицы. Затем, клекоча, будто ему отдавили нечто интимное и тем смертельно оскорбили, чудовище когтями разбило лампы на потолке – брызнули мелкие осколки, – и в образовавшемся мраке бледно-зеленым засветились присоски и когти на концах щупалец и вспыхнули оранжевым маленькие злые глаза.
И началось.
Самые длинные щупальца причудливо изгибались. Щупальца чуть короче выпирали сильнее обычного. Совсем мелкие щупальца вибрировали, издавая неприятный звук, от которого у лешего сразу разболелись зубы и заныли суставы. И все это вибрирующее и гибкое, заполняя собой пространство, раз за разом прокатывалось волнами от одной стены, поросшей плесенью, к противоположной, покрытой мхом, от потолка, гулко отражающего эхо, к полу туннеля и обратно.
– Мальчики, я не выдержу, я… – договорить запаниковавшей Крыце не дал альбинос, он просто закрыл ей рот ладонью и навалился сверху. Она затрепыхалась, заблажила, требуя с ней не сюсюкаться. И тогда он подмял ее безжалостно и жестко, как самец, истосковавшийся по женской ласке. Ну, или как настоящий друг, который заботится о том, чтобы подруга со страху не навредила сама себе.
Пока карлица и альбинос были заняты, Зил вдруг понял, что чудовище уже и думать забыло о них, чудовище занимал исключительно мышара, и этим можно было – и нужно было! – поскорее воспользоваться. Крохотный зверек бесстрашно вступил в противостояние с беснующимся скоплением когтистых щупалец: он делал резкие выпады, подныривал под когти, кусал кончики присосок – и тут же отскакивал, ловко уходя от контратак. Чудовище ничего не могло с ним сделать, как ни старалось, как ни изгибалось и с какой бы скоростью ни наносило удары одновременно несколькими щупальцами. Зато острые клыки мышары еще ни разу не прошли мимо цели!..
Что-то твердое и тяжелое стукнуло в затылок лешего – хорошо, хоть не острое, – и в глазах вспыхнули звезды, много-много звезд, затем весь мир вокруг Зила погас, и Зил сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее покатился в небытие. Но вот мир возник вновь, вернулся в таинственный полумрак, наступивший после того, как половина ламп на потолке была разбита, и Зил дернулся вперед и в сторону, ударив ногой того, кто на него напал. Жаль, не попал. Его же умело схватили сзади так, чтобы не передавить горло, не стеснить свободного хода его грудной клетки и чтобы ему вообще не было больно. Прямо не нападение, а предварительные ласки.
– Ты кто?! – Леший не услышал сам себя из-за клекота чудовища. Захват все же существенно ограничивал свободу движений, поэтому Зил не смог повернуть голову, чтобы рассмотреть нового врага. – Что тебе нужно, дружище?!
Вместо ответа ему приставили к горлу нож – а вот и острое! – и слегка надрезали кожу, чтобы показать серьезность намерений. Мол, геройствовать и просто дергаться смертельно опасно.
– Соискатель, не надо резких движений – Горячее дыхание ворвалось в ухо лешего, оставив после себя влагу. – И не зови альбиноса и его малютку, не надо. Они тебе не помогут, только зря кровь прольется.
Зил моргнул. Почему его назвали соискателем?..
Издеваясь над чудовищем, мышара обрызгивал его щупальца мутной вонючей дрянью. Натужно сопя, карлица совсем без дамского кокетства вырывалась из объятий Даля, альбинос же прилагал максимум усилий, чтобы ее не отпустить. Все были заняты, и потому никто не заметил, как лешего утащили во мглу подземелья.

* * *

Всякий спешил уступить им брусчатку, не желая оказаться на пути у тех, кто вошел в Мос в сопровождении свиты мертвецов.
Молодые щеголи отстранялись от подруг-прелестниц, а те забывали о кавалерах, чтобы побыстрее, подхватив плетеные и тканые юбки, прижаться к бетонной, сплошь в выбоинах стене или же нырнуть в заваленную нечистотами подворотню. Погонщики в страхе – в страхе ли? – спрыгивали с повозок, разрешая волам самим топать, куда им заблагорассудится, торговцы роняли подносы с товаром в дорожную пыль, прибитую тончайшим слоем зелени, и даже дети, странные дети, из кожи которых росли цветы, – Траст и Ларисса переглянулись, одновременно вспомнив визит к Родду, – от ненависти к ним, чужим тут, слишком своенравным, слишком вольным, кривили личики и прятались, точно тараканы, по щелям выбитых дверей и прохудившихся кирпичных кладок. Будто бы спавший до этого город подкинуло, затрясло землетрясением, взбудоражило и окатило ледяной родниковой водой, а потом еще раз окатило, заставив-таки продрать глаза-окна. Нет, город при этом так и не очнулся, но он все же зашевелился, город будто захотел доказать незваным гостям, что он-то жив в отличие от их свиты. Только его доказательства были не очень-то убедительны.
Остановившись посреди опустевшей улицы, Траст шумно – затрепетали ноздри – втянул в себя воздух.
– Детка, чувствуешь запах разложения?
Ларисса с намеком постучала ногтем по тыквенному кувшинчику, полному прохладной и вязкой, как воск, мази. Качнулся пук светлых косиц, собранный на затылке, и зацепил рукоять боевой секиры у Лариссы за спиной.
– Да я столько втерла под нос особого средства для дорогих гостей, что для меня теперь все вокруг благоухает речной мятой, растущей только на берегу Кипяточки…
– …в паре сотен мер ниже по течению от Щукарей и больше нигде, – закончил за нее Траст.
Ларисса больше не называла его толстым, и если поначалу Траста это радовало, придавало ему какой-то особой значимости в собственных глазах, то вскоре сухое обращение по имени начало его тяготить, будто бы блондинка по его же просьбе, устав сопротивляться его же притязаниям, взвалила-таки на него тяжелую ношу. Перестав быть «толстым», Траст будто разом повзрослел и постарел.
Загрохотало, взвыло и закричало неподалеку от городской стены, казавшейся неприступной простому люду, никогда не бывавшему дальше, чем в двух полетах стрелы от родного дома, но не тому, кто видел оборонные сооружения Минаполиса… Там родилась смерть – Траст почувствовал ее так отчетливо, будто сам находился на краю поляны, за свежевырытыми могилами, у болота. Он попытался оградить от этого чувства Лариссу, но она все поняла.
– Воины, которых мы там оставили? – В глазах у нее блеснули слезы. – Там все плохо, да?
– Да. – Скрывать от нее правду было бессмысленно, она ведь могла без спросу все вытащить из головы Траста. – Полукровки напали. Там бой. Многие погибли.
– Молчи. Я не хочу это слушать. – Умерев, Ларисса стала чересчур болезненно воспринимать чужую смерть, будто она обязана была всех защитить и сохранить, а когда ей это не удавалось, настроение у нее портилось, она злилась и впадала в отчаяние.
На улицах Моса было безветренно. Тонким ажурным покрывалом на людях, на брусчатке, на стенах домов и на домашних животных лежала зеленая пыльца. Не посоветовавшись с Трастом, Ларисса выбрала широкую улицу, ведущую от ворот к другой широкой улице, от которой, свернув на совсем уж широкий-преширокий проспект, можно было, никуда уже больше не сворачивая, добраться до княжеского замка и прилегающей к нему площади. Трасту это не понравилось – он предпочел бы двигаться по неприметным улочкам, где народу поменьше. Впрочем, народу и так было немного, люди, встречавшиеся им по пути, шарахались от них, точно Траст и Ларисса – беженцы из района, уничтоженного редкостной заразой, много веков дремавшей в секретных хранилищах и вот вырвавшейся в мир и убившей все живое. О приходе таких беженцев, чудом выживших переносчиков хвори, принято было извещать звоном колокольчиков, подвешенных на лодыжки. Вот только никаких колокольчиков у Траста и Лариссы не было…
– Ларисса, тебе не кажется забавным, что местные от нас разбегаются? Думаешь, Родд им приказывает держаться от нас подальше?
Впереди у стены дома расположилась группа торговцев снедью, выложенной на тележках. Было их с полсотни человек, и они усиленно делали вид, что ждут клиентов.
– Скорее я бы удивилась, если бы они вели себя иначе. – Ларисса вновь постучала ногтем по тыкве с мазью.
В рыжей голове Траста забрезжило понимание. Раньше он не отличался сообразительностью, но он изменился. Ему вспомнилась последняя встреча с Майдасом, приемным отцом Лариссы. Помимо обычной чуши про древнее средство, специально созданное рыбаками для дорогих гостей, тот сказал еще что-то про особое свойство мази кое-кого прогонять далеко и еще дальше, чтоб и духу его не было. Интересно, кого Майдас имел в виду? Неужели жителей столицы?..
– Ларисса, можно мне твоего чудодейственного средства?
Она протянула ему кувшинчик. Траст откупорил крышку и двинул к торговцам, подпирающим стенку. Как он и думал, пахучее вещество из кувшинчика – знаменитая речная мята из Щукарей! – заставило торговцев позабыть о товаре и припустить прочь от него. Оказавшись рядом с тележками, Траст не стал там задерживаться – по выложенным на них лепешкам и колбаскам, по фруктам и сладостям ползали мухи, вся еда давно протухла и скисла. К тому же он заметил, как из-под тележек выползло и втянулось в улочку рядом нечто длинное, похожее на толстый древесный корень. Траст не стал туда заглядывать. Он прекрасно знал, что это за «корень», он помнил гостеприимный прием в логове колдуна Родда, откуда лешего, его и блондинку вызволил Майдас.
И тут Траст почуял запах грядущей смерти.
Он схватил Лариссу за плечо, не позволив ей высунуть голову из-за угла дома, чтобы заглянуть на соседнюю улочку. Блондинка удивленно моргнула и поморщилась, покосившись на его пальцы, впившиеся в нее. Сделал больно?.. Траст тут же отпустил Лариссу и быстро поднес указательный палец к губам. Сделав большие глаза, она кивнула – мол, поняла, шуметь не буду, рта не раскрою. И хоть она и спряталась от него за ментальным щитом, сотканным из множества нитей-связей, на ее красивом лице явственно отразилось недовольство Трастом. Неужели вздорная девчонка наивно решила, что он чересчур опекает ее, прошедшую огонь и воду странствий и сражений, горечь утрат и сладкий вкус побед?.. Покачав головой, Траст приблизил губы к ее ледяному уху и едва слышно прошептал:
– Там вестники смерти.
Эти слова произнес не какой-то там рыжий здоровяк, до ужаса уважающий властолюбивую мать и по глупости изгнанный из Моса. Рыжему недотепе-здоровяку такое в голову бы прийти не могло. Так что не позволил подруге сделать роковой шаг опытный некромант, самый могучий ментал Разведанных Территорий. Действительно, вестники смерти – самое подходящее название для существ, орудовавших на соседней улице.
Осторожно одним глазом выглянув из-за угла, он не столько увидел вестников, сколько ощутил их. Что-то едва уловимо изменилось слева. И вроде бы стена, сложенная из битого кирпича, булыжного камня, кусков бетона, глины и крупных звериных и человеческих костей, осталась прежней – серой, пыльной и унылой, и старая скамейка рядом с ней, покрытая облупившейся краской, не стала вновь молодым деревцем, и те, кто сидел на скамейке, – трое седовласых старцев, припорошенных тонжерром, – не то что не вскочили, не пошевелились даже. Но будто бы тень от пролетающего по своим делам воробья промчалась над улицей и сгинула. Только вот птиц небе над городом не было вообще – всех вспугнули птеры, парящие над центральным районом.
А потом Траст вроде как различил размытые, сливающиеся с общим фоном очертания двух мужчин, замерших возле почтенных старцев. Один мужчина рывками, судорожно, по-птичьи, покрутил головой по сторонам, высматривая, есть ли еще кто поблизости, и не заметил Траста, как раз спрятавшегося за угол. Когда Траст следующий раз выглянул, мужчины уже полностью проявились во всей своей красе – перестали сливаться с фоном.
Замерев до полной неподвижности, оба держали в руках что-то вроде шлемов, и оба были одеты в обтягивающие с головы до ног комбинезоны из блестящего, будто пронизанного множеством стальных нитей, материла. А вот лица у обоих мужчин были самые обычные, разве что похожи они были точь-в-точь. Близнецы? У обоих впалые бледные щеки, высокий с залысинами лоб, нос как нос, глаза как глаза, немного водянистые, слегка навыкате. Ничего примечательного, взгляду не за что зацепиться.
Было не за что, но уже есть.
Как по команде, мужчины запрокинули головы и, не моргая, уставились в небо. Тут же их носы – самые обычные, не кривые и без горбинок, не картошкой и не изящно тонкие – начали удлиняться, превращаясь в подобие клюва аиста, на конце которого располагалось нечто вроде свиного пятачка, окантованного щеточкой из мелких зубчиков. Бритвенно острых, как вскоре выяснилось, зубчиков. И вот носами этими, этими клювами, странные мужчины прижались к старцам, сидящим на лавке неподвижно и безучастно, – сначала каждый к своему старцу, а потом вдвоем к оставшемуся третьему. Лица их при этом сделались красными и потными от напряжения, а кадыки их мерно задвигались вверх-вниз. Когда они закончили и носы их вновь стали обычного размера, втянувшись в лица, старцы остались сидеть в тех же позах, что и раньше.
Надев на головы шлемы, вестники смерти вновь стали почти неразличимыми на фоне стен, особенно в тени, где увидеть их смог бы разве что филин, замечающий на луговнике мышь за три киломеры от себя. Когда же они двигались, Траст улавливал-таки краем глаза их присутствие, но только замирали – точно мед в кипятке, растворялись без остатка в воздухе.
Все, свернули в узкий темный переулок.
Траст немного подождал, до рези под веками вглядываясь туда, где в последний раз видел вестников, – и ничего, и никакого больше намека на судорожные рывки.
– Ушли, – с облегчением выдохнул он. – Мамочка рассказала мне как-то перед сном сказку про особых людей, живших в древности. Те люди по ночам нападали на других и выпивали из них всю кровь. И назывались они вампиры, и убить их было трудно – надо было застрелить их пулями из серебра и проткнуть им сердце колом из осины.
– Осина – это обязательно? – уточнила Ларисса.
Чуть подумав, Траст кивнул.
Едва сдерживаясь, чтоб не хихикнуть, Ларисса покачала головой.
– Да, Траст, добрые сказки тебе мамаша рассказывала. Аж завидно.
– Да, – якобы не заметив подколки – ни одна мышца не дрогнула на его лице, – согласился с ней Траст. – В ту ночь, помнится, мне кошмар приснился: будто бы вампир из меня всю кровь выпил, а потом я сам в вампира превратился и укусил соседскую девчонку, а она… – Он замолчал, напоровшись на насмешливый взгляд блондинки. – Но это было давно. Больше мне кошмары не снятся.
Вовсе не для того, чтобы доказать ей, что он ничего не боится, а потому что на самом деле ничего не боялся, Траст отправился к старцам. Обычно при его приближении рабы Родда старались побыстрее убраться подальше, но не эта троица. Старички как сидели, так и продолжили сидеть на лавке, чем сильно удивили Траста. Ему даже почудился в этом какой-то подвох. Не ловушка ли?..
– Они мертвы, – услышал он и вздрогнул.
Пока он ожидал пакостей от сидящих трупов, самостоятельно передвигающаяся мертвечина – очень симпатичная, кстати, – подошла к нему сзади и сразу определила, что тут произошло. Она толкнула ближайшего к ней старика в плечо, и он, бездыханный, как и прочие, упал под лавку.
– Траст, смотри, у всех стариков на горле одинаковые ранки.
Он уже заметил надрезы, формой напоминающие цветок с тремя лепестками, если лепестки бывают такими тоненькими.
– И, похоже, Траст, мамаша рассказывала тебе правильные сказки. В телах нет ни капли крови. Эти носатые все высосали и выпили, как комары… Как, говоришь, они в сказке назывались?
– Вампиры.
– Во-во, Траст, они и выпили, вам-м… ну, эти. Нам с тобой надо догнать их и разобраться с ними. – Ларисса взялась за рукоять Кары и недобро осклабилась. – Нельзя, чтобы по городу бродили эти твари и пили из людей кровь, пусть даже эти люди – послушные игрушки Родда.
– Надо догнать, надо разобраться, – согласился с ней Траст. Он вообще предпочитал с Лариссой не спорить, потому что переубедить вздорную девчонку было невозможно. Особенно когда она была не права. – Обязательно надо!
На лице Лариссы появилась улыбка – мол, это хорошо, Траст, что ты со мной согласен, это очень хорошо.
– Конечно, надо! – с воодушевлением продолжил Траст, каждым словом потихоньку меняя улыбку на лице блондинки на растерянно моргающие глаза, а потом и на поджатые презрительно губы. – И мы, Ларисса, не теряя времени, догоним их и разберемся с ними. Но потом. Сейчас же – ты, верно, позабыла? так я напомню тебе – у нас другая цель. Мы здесь для того, чтобы помочь нашему другу Зилу. Зил попал в беду, понимаешь? Сначала Зил, а остальное все – потом.
Она фыркнула, но и только – возражений от нее так и не последовало.
До центральной площади Моса, откуда леший с помощью ментала-говорца отправил некроманту и его подопечной просьбу о помощи, оставалось пройти каких-то пару кварталов. Вот только небо над площадью стало черным из-за птеров, а от самой площади так тянуло смертью, что у Траста закружилась голова. Он будто залпом влил в себя братину медовой браги и безобразно, до глупой улыбки и слюнявого благодушия, захмелел.
Близость всего одной смерти его пьянила.
А близость многих смертей доводила до полнейшего исступления!..

* * *

Шершня он сбросил прямо в объятья полковника в самой верхней точке Полусферы.
Полковник хоть и был после рождения укомлектован жабой, все же оказался достаточно ловок, чтобы принять в свои объятья жалкий обрубок собрата по расе, в котором еще теплилась жизнь. Взамен Мазарид подцепил когтями брошенные ему тубус с координатами новой цели и приемопередатчик, сломавшийся раньше, чем он успел нацепить эту бесполезную штуковину на полосатую, покрывшуюся язвами голову, то есть прежде, чем дирижабль по его приказу взмыл над Минаполисом и, вращая всеми винтами, устремился через грозу – молнии били чуть ли не в гондолу – к границе Разведанных Территорий. Именно в тех проклятых страшных местах, согласно сообщению очередного следопыта, нанятого председателем совета, и скрывался третий – последний! – беглец из команды ренегатов генерала Бареса.
– Майор, ты как? – прорычал командир дирижабля по внутренней связи.
Экипажа у него больше не было, как у Мазарида больше не было его взвода, а получить замену и доукомплектоваться в Минаполисе не получилось из-за спешки и угрозы упустить третьего беглеца. Командир дирижабля, как и Мазарид, не только был тайгером, не только испытывал с детства благоговение перед высотой и полетами, но еще и смог получить должность, на которую традиционно уже много веков брали только пиросов-ястребков, и одним только этим уже заслужил уважение.
– Я-то лучше всех, но никто не завидует! – Мазарид в сотый раз уже разобрал, почистил и собрал автоматическое оружие древних, стреляющее маленькими кусочками металла – пулями, и проверил, ровно ли уложены патроны в магазинах.
– Ты, майор, будь начеку. Места тут сам знаешь какие. Это Фронтир, тут все что угодно может случиться. Если что, знай: в рубке есть спасательный ра-а-а… – в динамиках внутренней связи засвистело и закашляло.
Заложив вираж, чтобы уйти от бьющих в землю молний, пилот вывел дирижабль из зоны грозы в чистое – ни единого облачка – небо. И если только что под гондолой шумели на ветру кроны одного из самых больших лесовников Разведанных Территорий, то теперь внизу простиралась черная гладкая равнина – Фронтир, над которой совсем не было тока воздуха, а потому там скапливались и неторопливо клубились над самой горизонталью ядовитые испарения.
В этой дымке испарений Мазарид издалека увидел высокого и горбатого из-за рюкзака беглеца. На черном-пречерном фоне равнины уж очень выделялась голубая фигура рептилуса с пропитавшимися кровью бинтами на плече и с желтой лентой, стянувшей в пучок на затылке длинные волосы. Кончики трубок кожаных гидраторов, подвешенных к рюкзаку, бессильно болтались где-то у коленей Хэби, одного из самых перспективных и многообещающих диверсантов вооруженных сил Минаполиса. Похоже, вода у него закончилась давным-давно, а учитывая, какая над Фронтиром стояла жара…
Удивляясь самому себе, Мазарид мысленно посочувствовал предателю. Несладко же ему пришлось. Наверняка ведь едва держится на ногах – вон как его кинуло в сторону, когда рептилус на ходу попытался обернуться и наставить шипомет на летящий к нему дирижабль. Весь путь по равнине бедолага прошел на своих двоих, а не преодолел, как некоторые, по воздуху…
Ну вот что заставило отличного, судя по всему, парня, пусть и жабу, предать свой народ?! Вот что?! Мазарид внезапно рассвирепел, ведь на краю сознания, на самом дальнем его рубеже, промелькнула крамольная мыслишка о том, что рептилус Хэби и его соратники совершили предательство преднамеренно потому, что знали больше, чем знает Мазарид, и хотели уберечь наследников от непоправимой ошибки. Эта мысль занозой засела у него в мозгу, он никак не мог от нее избавиться.
И тут он вспомнил хранилище оружия спасителей под Инкубатором и вот уже девятьсот лет неизменного хранителя того арсенала – наследника по имени Первенец, похожего одновременно на здоровенного паука, рептилуса, пироса и тайгера. У Мазарида мурашки побежали по спине, когда Первенец шагнул к нему, схватил его двумя парами рук и заглянул в глаза. В тех глазах было безумие, одно только безумие с легкой, почти неуловимой примесью… Воспоминания о Первенце легко вытеснили из головы майора крамольные мыслишки, Первенец будто протянул к нему издалека руку и, по-братски потрепав за плечо, сказал: «Не бер-ри в голову лиш-шнего!»
Мазарид крепко схватился за поручень – дирижабль основательно тряхнуло и повело в сторону.
– Эй, командир, аккуратней! – беззлобно, ожидая ответной шутки, рявкнул Мазарид по внутренней связи. – Не самок в Инкубатор везешь!
Он так и не понял, что произошло.
Только что дирижабль летел над Фронтиром, пусть и криво, угодив в струю восходящих потоков, пусть заваливаясь на бок, но летел. И ничего, что захлебывались двигатели, и пусть из левого пошел дым, потому что в него угодило нечто, метнувшееся вверх от черной равнины внизу, какой-то змееподобный черный отросток, который – если подпорченное радиацией зрение не подвело Мазарида, если ему не привиделось, – затем намотался на хвостовое оперение, сломал его и напоследок ударил по крепежу гондолы. И пусть отросток этот, сделав свое мерзкое дело, нырнул обратно, сравнялся с гладкой поверхностью Фронтира. Но зачем дирижаблю было врезаться в эту гладь?..
И вот дирижабль лежит на боку, его рули высоты изогнуты и сломаны, из дымящихся движков, угрожая вспыхнуть, брызжет топливо, и гондолу едва ли не полностью оторвало от продырявленного и потрескавшегося аэростата из стеклопластика, и она медленно проваливается в зыбкую твердь Фронтира. Красота? Неописуемая! Да, это Фронтир, тут все что угодно может случиться…
Цепляясь когтями за вставший почти что вертикально деревянный пол (кое-где его изогнуло, доски треснули), майор вскарабкался в залитую кровью рубку, где обнаружил мертвого тайгера-кэпа, – тому большим осколком ударопрочного пластика отрезало голову. С автоматом в руках, оставив на изогнутом и порванном железе клочки полосатой шерсти и кусочки своей кожи, Мазарид наполовину вылез через узкий пролом в рубке – и увидел беглеца-рептилуса всего-то в сотне мер от себя. Спасибо командиру, почти долетели, осталось только «Добро пожаловать!» услышать.
– Стой! Стой, предатель! – Щелкнув предохранителем, майор дал из автомата очередь. Пули взволновали Фронтир перед беглецом.
Беглец остановился и медленно обернулся.
Сообразив, что тягаться в меткости с тайгером ему все равно не придется – автомат бил дальше и точнее, – рептилус без сожаления вывалил из нагрудных карманов разгрузки весь свой запас метательных пластин, от шипомета и магазинов с мелкими дротиками-шипами он тоже немедля избавился. Оставил лишь нож в плетеных ножнах на бедре и к его костяной рукоятке любовно прилепил присоски кончиков, что у рептилусов было сродни нежному поглаживанию.
Кожа его, разделенная на «чешуйки», еще недавно способна была защитить его от когтей и клыков мелких хищников, но прогулка по равнине разрушительно сказалась на наружных покровах рептилуса, потрескавшихся и чуть ли не пластами сползающих с него, так что от пуль чуть ли не в упор – разрывных и бронебойных через одну – жабу ничто не могло защитить. Мазарид осклабился. Вот и все. Он взял последнего из группы ренегатов Бареса!
Как бы не так.
Издевательски помахав Мазариду голубой рукой, беглец медленно побрел себе дальше.
– Хэби, стой! Стрелять буду!
Еще одна очередь прогрохотала над Фронтиром.
Словно не заметив просвистевших над головой пуль, Хэби продолжил путь. Знал, гаденыш, что майор Мазарид не может позволить себе убить ренегата. Он нужен живым, чтобы его можно было с пристрастием допросить. Жаба – тот, кто владеет Главным Активатором. Открыв огонь по рептилусу, Мазарид рисковал повредить прибор спасителей. А значит…
Скрежеща клыками, майор покинул дирижабль – ничуть не ловко вывалился через пролом и, по-кошачьи кувыркнувшись в воздухе, приземлился на гладь Фронтира. Будто бы попрощавшись с ним, дирижабль тоскливо заскрипел.
Мазарид выругался. Приземлившись на ноги, он по колено провалился в черное нечто, похожее одновременно на жидкую грязь и выделяемую организмом при высокой температуре тела слизь. Эта дрянь покрывала все вокруг. Оставалось надеяться, что выше не поднимется и глубже не станет. Мазарид сделал шаг – и выругался вдвое громче и втрое грязнее предыдущего, потому что провалился по грудь. И что-то еще проскользнуло у него между широко расставленных ног, мазнув шершавым боком по внутренней стороне бедра.
Рывком подавшись вперед, держа автомат над головой, майор сумел не только сдвинуться с места, но и переместиться на пару мер. Так он и устремился – если слово «устремился» в данном случае уместно – за едва шевелившимся беглецом. С каждым рывком майора расстояние между ними заметно сокращалось, но с каждым рывком он становился все слабее и слабее, потому что двигаться в слизи было ой как непросто!..
Но всему когда-нибудь приходит конец, даже бескрайней трясине под ногами, между ног, а местами и по грудь. Когда после очередного рывка майор поднял взгляд, он увидел, что впереди над зеркально-черной поверхностью слизи вздымалась к небу матово-черная стена, сделанная будто из самого спрессованного мрака, сложенного кирпичиками без малейших зазоров. В глубинах стены нет-нет да и проскальзывали змейки-молнии, почти до молочного цвета выбеливая прилегающие сектора неприступного угольного монолита. Это граница Разведанных Территорий и Темных Земель, и что по другую сторону, никто не знает, потому что никто не возвращался оттуда.
Если беглец попытается пересечь границу – а он наверняка попытается, – то страшный путь по тропе туда, откуда нет возврата, им суждено будет пройти вместе. Наверняка сегодня у них хороший день… Из сочленения протеза с плотью потекло, разбавляя черное алым. Отставить! Никак нельзя сдохнуть тут, в слизи! И никак нельзя позволить жабе перейти на ту сторону. Майор Мазарид обязан выжить и пресечь попытку к бегству, а затем доставить беглеца домой!..
Вот только беглец вряд ли захочет вернуться в Минаполис. Вряд ли ему так уж не терпится предстать перед судом управителей, а после – встать на колени перед палачом. Но разве это проблемы майора? Его проблемой было то, что все рептилусы – превосходные пловцы, умеющие глубоко нырять и надолго задерживать дыхание, и рептилус Хэби не исключение – в отличие от тайгера Мазарида, который плавать хоть и умеет, и делает это лучше самого умелого пловца-чистяка, но с рептилусом в слизи Фронтира он уж точно соревноваться не сможет, даже с раненным в плечо рептилусом, не в радиоактивном кратере все-таки. Майор закашлялся. Перестав содрогаться всем телом, он убрал ладонь ото рта – та оказалась вся в крови. Но вовсе не это всерьез обеспокоило его.
Между ним и жабой в слизи что-то пряталось. Мазарид почувствовал это так явственно, будто увидел перед собой тварь, притаившуюся на дне и ожидающую, когда он подойдет ближе, чтобы атаковать. Он никак не мог рассмотреть ее длинный черный хвост с плавником-веслом, переходящим в раздвоенный гребень на хребте, были сокрыты от него под слоем слизи и кривые клыки, выпирающие из продолговатой, как у щучары, пасти, и шевелящиеся плавники за покрытыми неровными наростами жаберными щелями. И все же он вскинул автомат к плечу и, не целясь, очередью пронзил Фронтир шагах в десяти от себя.
Тотчас черную гладь разорвало изнутри.
Черные гребень, плавники и кривые клыки – все это, с ревом разбрызгивая слизь, устремилось к майору. Не мешкая, он нажал на спуск еще раз, но автомат не трепыхнулся в его руках, не толкнул его в плечо прикладом и не плюхнулись, шипя, в слизь горячие гильзы. Патрон перекосило, надо поправить. Но над Фронтиром уже взмыл в воздух плавник-весло, метя прямо в майора. Мазарид успел шарахнуться в сторону, но по рукам больно ударило самым кончиком хвоста, зацепив ствол автомата и, едва не сломав Мазариду пальцы, зашвырнуло его оружие далеко во Фронтир, где оно тут же сгинуло в черных глубинах. Самого же майора набежавшей волной слизи опрокинуло на спину и отбросило мер на пять, чем спасло ему жизнь, потому что в то место, где он только что стоял, врезалась разверстая клыкастая пасть, только брызнуло в стороны черным. Следующая атака чудовища – как же оно похоже на увеличенную в несколько раз саламандру, обитающую в реках неподалеку от Моса! – наверняка станет для майора последней, но он готов сражаться до конца. Еще один приступ кашля согнул его пополам.
К счастью, героически сгинуть во Фронтире не понадобилось.
Рядом с чудовищем, едва не угодив под когти на лапах, вынырнул Хэби и, роняя пласты и капли слизи, – зачем он это сделал?! зачем?! – ловко вскарабкался на хвост, цепко прилипнув присосками пальцев к острому, как бритва, плавнику. Почуяв неладное, чудовище завертелось на месте, пытаясь ухватить себя за хвост, точнее – дотянуться до рептилуса, прилипшего к плавательной плоскости, точно березовый лист от пропаренного веника к мокрой разгоряченной спине чистяка. Звонко заклацали клыки, однако перекусить пополам голубое тело оказалось не такой уж легкой задачей – Хэби проявил себя вертким малым, он неизменно уворачивался от челюстей саламандры-переростка, а затем вообще перебрался ей на спину, покинув зону поражения. Расставив ноги так, что гребень оказался между ними, рептилус пробежал по спине чудовища до основания шеи и, выхватив из ножен сверкнувшую сталь и воткнув ее четко между позвонками, перерубил важный нервный узел. Чудовище беспорядочно забилось в агонии, поднимая черные волны и ныряя под них с головой.
При этом Хэби пропал из виду. Мазарид принялся вертеть головой по сторонам и только сейчас понял, что атака гигантской саламандры обернулась для него не только потерей личного оружия, но и сломанными рукой и ключицей. От боли при следующем приступе кашля он едва не потерял сознание.
Рептилус вынырнул из черной слизи прямо перед майором и приставил лезвие ножа к полосатому горлу.
– Мои друзья… Мне печально это осознавать, но ты… Ты ведь нашел их всех? Где они скрывались?
– Убив этого тритона, – Мазарид осторожно, чтобы не перерезать себе глотку, кивнул на поверженное чудовище, уже затихшее и до половины погрузившееся в слизь, – ты, жаба, заслужил услышать правду. Да, я нашел их всех. – Ничего не утаивая, он кратко рассказал рептилусу о радиоактивном озере и панцире птера, из-за которого погиб целый взвод наследников. – А теперь, Хэби, мне нужна твоя откровенность в обмен на мою. Зачем ты тайно вынес из Минаполиса с таким трудом добытый нашим народом Главный Активатор? Зачем ты сделал это, Хэби? Зачем ты принес его сюда, во Фронтир?
Рептилус отстранился и, прищурившись, взглянул в кошачьи глаза майора. Наконец, сунув нож в ножны, – тайгер тут же подобрался, изготовившись к атаке, – ренегат Хэби заговорил:
– Только не говори мне, что ни у кого из моих друзей не было с собой штуковины, за которой ты охотишься. Впрочем, ты уже это и так сказал. – Запрокинув голубое лицо к беспощадно жарящему солнцу, он зажмурился, на лбу его разгладились морщинки, а на щеках появились ямочки. И вот тут Хэби расхохотался, и смех его был искренним, это был звонкий смех самого счастливого наследника на свете.
От этой радости майору стало не по себе, все мышцы его задрожали, и эта дрожь передалась в суставы, ослабив его настолько, что он едва не упал. Хэби не знал, где намеревались скрываться от неминуемой кары его предатели-друзья, но в одном он точно был уверен: своим поступком все ренегаты обрекли себя – в лучшем для них случае – на вечное изгнание, а в худшем, когда их неминуемо изловят и доставят в Минаполис, – на лютые пытки и жестокую казнь. Но не это главное – главное, что майор поверил жабе: это не Хэби вынес из столицы Главный Активатор, не ему доверили спрятать столь важный прибор от народа наследников.
Мазарид открыл рот – и захлопнул. Вместо него заговорил рептилус.
– Ты, тайгер, не поймешь… Да я и не надеюсь на понимание. Просто послушай меня… Мы сделали это во имя самого существования наших рас, нашего народа. Это тяжело осознать. Это противоречит всему, чем тебе забивали мозг с момента зачатия, еще в утробе матери и потом, с первого твоего самостоятельного вздоха. Это противоречит всем втиснутым в тебя пакетам архивированных знаний. Но я уверен! Все мы были уверены, что выбрали единственно верный путь для нашего народа! Мы наконец-то должны были сбросить груз, возложенный на нас спасителями. Пора уже начать жить своей жизнью, своей судьбой. Но ты уже не будешь так жить. Прощай. – С этим словами рептилус вновь выхватил нож и воткнул его в грудь майору. Оставив заточенную сталь в ране между ребер, он развернулся и поплыл к упирающейся в небеса пограничной стене.
В горле у Мазарида забулькало, изо рта потекла кровь.
Он опустился на черную слизь Фронтира и закрыл глаза.

Глава 7
Зараженные

Отбеленные краской волосы князя Мора, доставшиеся Сычу по наследству вместе с княжеским телом, в пути пропитались соленым липким потом, затем их притрусило пылью, окончательно превратив в спутанные колтуны. И так от рождения смуглая кожа стала темно-коричневой там, где одежда не защищала ее от солнца и ветра.
– Потерпи, Кара, скоро мы воссоединимся. Прости, что позволил чужим рукам прикоснуться к тебе. Прости!.. – по привычке не забывая путать следы, шептал Сыч, когда преодолевал границу между землями полукровок и истинных людей. Глаза его, скрытые солнцеочками, при этом постоянно высматривали – а вдруг где-то рядом лежит, под кустом? – примечательную глиняную бутылочку, желанней которой ничего для него не существовало.
Но бутылки нигде не было, и потому из ноздрей его капало алым сначала изредка, а потом все чаще, из-за чего приходилось останавливаться, чтобы скрыть эти намеки на его присутствие в пределах Разведанных Территорий. После того как Родд, эмиссар Создателя, спустил на него Мстителя, не следовало пренебрегать ни единой мерой предосторожности.
– Кара, я иду за тобой! Мы отрубим руки, осквернившие тебя! Нет, я отгрызу их!.. – углубившись в лесовник, постоянно шептал Сыч, чтобы перебить настойчивое желание Мора добыть где-нибудь хоть каплю «настойки пыльцы Древа Жизни», отсутствие которой не только сводило сущность князя с ума, но и разрушало его тело, ведь его плоть – теперь плоть Сыча – была пропитана от пяток до макушки тонжерром, разведенным в спирте. Родд забавно придумал извести князя, присылая ему отраву вместе с одним из своих детишек-цветочков, с юмором у эмиссара было все в порядке.
Сыч все никак не мог привыкнуть к своему новому набору мяса с костями – его шатало, ноги заплетались, стоило хоть на самую малость ослабить контроль и довериться рефлексам. Сыч уже сомневался в правильности решения пересадить уцелевшие остатки мозга в череп князя, но что сделано, то сделано. Его рот то и дело непроизвольно перекашивало гримасой, очень отдаленно похожей на улыбку, когда невидимый никому вообще в пределах Разведанных Территорий след присутствия Кары становился настолько ощутимым, что хотелось запрокинуть голову и расхохотаться от счастья. Когда же след улетучивался под напором ветра и других связей мира, Сычу хотелось выть волчаркой в полнолуние. Однако он уже понял, куда несут Кару, – в Мос! – и потому приготовился к скорой встрече.
Он почти уже добрался до столицы княжества, когда, обогнув болото, вышел к поляне, на которой было полно народу – тут собралось несколько сотен вооруженных чистяков, и даже такой тупица, как князь Мор, догадался бы, что это – остатки его воинства, отправленного на погибель в земли наследников-полукровок. Что ж, мужчины вернулись домой и готовятся с почестями, как настоящие герои, войти в столицу княжества, а в этом деле спешка не нужна, требуется время, чтобы привести себя в порядок, досыта наесться, сполна напиться, почистить и постирать одежду, отодрать с оружия коросту запекшейся крови, вырезать из волос на голове и на лице колючки и прочий мусор, хоть как-то отремонтировать стоптавшуюся в пути обувь… В общем, забот у воинов хватало. Потому что не могут герои быть грязными и вонючими, с выпученными безумными глазами и бурчащими животами, прилипшими к хребту. Только вот зачем им понадобилось украшать деревья, растущие вдоль поляны, точно новогоднюю елку? Как это могло помочь им произвести впечатление на городских девчонок?..
На деревьях висели трупы полукровок.
Одни за шею, другие за ноги, они были подвешены на собственных кишках, привязанных к крепким веткам на высоте около десятка мер. Прямо под трупами, у корней деревьев, был вырыт длинный ров, глубиной меры две, на дне которого на сухие ветки и листья были аккуратно, заботливо даже, уложены тела чистяков. Кое-кто из чистяков, судя по состоянию трупа, погиб еще на Поле Отцов, но был товарищами по оружию доставлен на родину. Другие – таких было немало – завершили свой жизненный путь совсем недавно, кожа их еще не приобрела синюшно-зеленого оттенка, и они бы выглядели как живые, если бы не рваные раны и не оторванные конечности да головы. На всех подвешенных над рвом телах имелись одинаковые надрезы, сделанные так, чтобы вся кровь из тел вылилась на погибших чистяков. Вдоль рва стояли в ряд связки сухого хвороста. Неподалеку от рва сидел на черном панцире птера вожак воинства – мужчина возрастом давно уже не мальчик, но еще не старик, и хоть на черепе его не осталось ни единого волоса, их в избытке было в густой бороде.
– Начинайте, – отдал он приказ.
Тотчас в ров столкнули вязанки хвороста и швырнули следом подожженные факелы. Хворост мгновенно занялся, и приятно запахло паленой человечиной – Сыч жадно втянул воздух через нос.
– Мы рядом, братья! – вскочив на панцирь птера, возвысившись над воинством, с надрывом в голосе выкрикнул вожак. Татуировки на его мускулистой груди почти полностью скрылись под волдырями ожогов. Лицо его было одновременно печальным и злым. Глаза горели жаждой убийства. Сорвав с перевязи на бедре метательный топорик, вожак потряс им над головой.
– Мы вместе! – толпа вскинула алебарды и мечи, кнуты и древнее автоматическое оружие, к которому наверняка больше не было боеприпасов, но бросить которое чистякам не позволяло глупое чувство привязанности к прошлому, к тем временам, когда все было иначе и точно лучше. – Мы вместе, братья! Скоро мы будем вместе! Да-а-а!!!
Сыч нахмурился. Все, что он увидел и услышал на поляне, ему не понравилось. Уж больно вопли и пляски возле горящих и подвешенных трупов напоминали религиозный обряд, за который во всех землях чистяков положены лютые пытки и смертная казнь. Надо незаметно обойти скопление людей, убраться отсюда быстрее и подальше. Скрипнули сапоги из черненой кожи рептилуса – и Сыч замер, не смея вздохнуть. А все потому, что в затылок ему, между лопаток и в левый бок одновременно уткнулись острия алебард – ратники князя умеют быть тихими не только в беседе, но и подкрадываясь. Значит, сброд на поляне вполне себе организованное подразделение, раз вожак – командир! – догадался выставить посты.
Сыча подвели к командиру-бородачу, который, похоже, утомился уже плясать на панцире птера. Раздувая мясистые ноздри, из которых торчали буйные заросли, бородач направил на него топорик:
– Ты кто такой?
– Мы кто? – Отвлекшись на то, чтобы оценить степень опасности и просчитать атаку, Сыч ослабил контроль над сущностью Мора, и та сразу же проявила себя в беседе с предводителем воинства. – А разве не видно, кто мы?!
Узнав наконец в грязном бродяге своего работодателя-князя, позади него хлопнулись на колени ратники, а затем и весь отряд пал ниц, включая командира. «Князь! Князь-то жив! Живой наш Мор!» – пронеслось над поляной.
– Князь, разреши сопроводить тебя в Мос! – командир подполз к Сычу и прильнул к его сапогам.
Следопыт помедлил с ответом.
От столицы издалека несло тухлятиной и тонжерром. Это означало, что Родд там изрядно повеселился. А раз так, этот ублюдок, этот мерзкий эмиссар Создателя, без труда подчинит себе еще пару-тройку сотен воинов. И вроде бы Сычу нет никакого дела до чистяков-ветеранов, явно замешанных в нечестивых обрядах, а с другой стороны, ему не помешает на всякий случай иметь под боком боеспособное – и, главное, верное! – подразделение.
– Мы запрещаем. – Сыч поставил сапог на плечо бородачу и, чуть помедлив в ожидании неповиновения, которого не последовало, брезгливо оттолкнул бородача от себя. – Мы сами войдем в наш город. А тебе и твоим парням мы велим стать здесь лагерем и ждать нашего сигнала.
Бородач покорно отполз прочь на пяток мер и распластался на земле.
– А что это будет за сигнал, князь? – прохрипел он, уткнув лицо в землю.
– Ты поймешь. И вели здесь прибраться, чтоб и следа не осталось от этого непотребства.
Не дожидаясь приказа непосредственного командира, к деревьям, оскверненным телами, метнулись самые расторопные из воинов, чтобы сбросить трупы полукровок в ров, в огонь. После этого в ров полетели комья земли, превращая его в один большой могильник.

* * *

На каждую попытку обернуться отвечая ударами по затылку – били чем-то тупым и тяжелым, – Зила толкали в темноту. Удары эти не только раздражали его, медленно, но уверенно доводя до белого каления, – когда на него найдет, никакие доводы разума не удержат его от стремительной атаки, – но и грозили ему сотрясением мозга. И он бы уже вырубился, если б не потянуло приятной прохладой и свежестью из угольного мрака коридора, куда неизвестный похититель загнал его.
– Шевели ножками, соискатель, если хочешь жить. Хряцарь разозлился на Зубастика, но долго его мышара сдерживать не сможет.
Раз бесстрашного мышару, судя по всему, зовут Зубастик, то Хряцарь – или просто хряцарь? – чудовище с щупальцами. Возня хряцаря, кстати, с каждым шагом по узкому туннелю – Зил плечами цеплялся за шершавые влажные стены – становилась все тише и тише. Отличный туннель, просто замечательный – потому что вряд ли тварь с щупальцами сумеет сюда протиснуться. И почему Даль, этот бледнолицый знаток подземелий, не предложил здесь спрятаться? Впрочем, все случилось слишком быстро, чтобы кому-то что-то предлагать: сначала белесый монстр, потом – хряцарь…
Зил резко остановился. Чуть присев, он пропустил удар над собой, – одной шишкой на затылке будет меньше. В отличие от своего спасителя-похитителя он совсем не видел в темноте и был безоружен – файер-то не в счет, от него больше вреда сейчас, чем пользы. Поэтому пришлось, обезоружив похитителя, хорошенько стукнуть его о стену. Кстати, тупой тяжелый предмет оказался костяной рукоятью ножа, которым похититель и поцарапал Зилу кадык.
Лешему обязательно надо выбраться на поверхность, чтобы вернуться в Мос и отомстить Родду, а для этого ему придется довериться неизвестному. Так что Зил решил пока что его не убивать.
– Ты чего?! – обиделся на него похититель.
На ощупь он, кстати, был каким-то скользким, что ли, и это Зилу не понравилось, у него появились кое-какие мысли по поводу личности незнакомца. Захотелось тут же хорошенько вымыть руки, а то и вообще содрать с них кожу.
– Жить-то я хочу, дружище, но без своих друзей я и шагу дальше не ступлю.
Рядом в темноте жарко задышали, и Зилу стало нехорошо, как только он представил, какое именно это дыхание и что оно несет.
– Ладно. Будь здесь, соискатель. Никуда отсюда, понял? – опять жаром дохнули Зилу в ухо.
Его передернуло всего, затем он кивнул. В туннеле было темно, но его кивок увидели, потому что рядом вдруг стало пусто – похититель умело высвободился и исчез во мраке. Присев, Зил привалился спиной к стенке. Честно говоря, он ничуть не расстроился бы, если бы похититель не вернулся.
Но он вернулся – и не один, а с Далем и его невысокой подругой, которая, судя по ее громкому тяжелому дыханию, до последнего вырывалась из хватки альбиноса. И как это похититель сумел так быстро убедить ментала-говорца и карлицу пойти с ним?..
– Цельный хряцарь здесь не пройдет, – заговорил похититель, – но он обязательно разделится, а его части проскользнут даже по самой узкой шахте. И еще – он всегда преследует своих жертв до конца, и он никогда не остановится, пока не найдет и не сожрет вас. На вас теперь его метки, от которых не избавиться, даже сменив одежду и хорошенько помывшись в проточной воде.
– Тахрир, и что же нам делать? – спросила Крыця.
Надо же, познакомились уже. Тахрир, значит. На месте Даля леший внимательней присматривал бы за своей любимой, ради которой он так рисковал, пробравшись в Мос, а то как бы у него рожки не проклюнулись на белобрысой голове.
– Если хотите еще пожить, возьмите друг друга за плечо. Я пойду первым, Зил за мной. Так что давай-ка, Зил, берись за мое плечо. Я постараюсь вывести вас на поверхность за городской стеной до того, как хряцарь разделится, на это ему нужно время.
Откуда этот чистяк знает его имя? Сначала назвал соискателем, а теперь вот по имени?.. Леший почувствовал, как его ноги что-то коснулось, и он едва не подпрыгнул от неожиданности, затем послышалось шумное, с оттягом, почесывание. Да это ж пожаловал облезлый мышара по имени Зубастик, презирающий даже таких авторитетных монстров, как хряцарь! Как бы, задрав лапу, не обдал лешего, в темноте ведь грызуна размером с кошку не видно!..
Подтверждая его опасения, Тахрир дал совет:
– На твоем месте, соискатель Зил, я бы не пожалел лакомого кусочка для Зубастика. Он ведь спас тебе жизнь. Видел бы ты, как он на тебя смотрит.
Зил очень даже запросто представил себе, как мышара, задумчиво уставившись на него, задирает правую заднюю лапу, покрытую щетинками, и, скорчив гнуснейшую морду… м-да…
– Но у меня ничего… – начал было леший.
– Не надо скромничать, Зил, – прервал его Тахрир. – У тебя ведь вместо пояса хвост животного, известного как ранжало? Наверняка ты не чувствуешь запаха, исходящего от него, – твой нос уже привык – но Зубастик-то чует. Этот запах почуял и хряцарь. Лучше бы тебе избавиться от тухлятины и при этом заслужить любовь и признание Зубастика.
Надо признаться, леший совсем забыл об этом сомнительном оружии, подарке Даля. Он тут же сорвал с себя хвост ранжало и отбросил подальше от себя. Цокая суставчатыми, как у жучар, лапами, Зубастик прыжками помчал по туннелю за тухлятиной. Добравшись до хвоста, он громко пискнул, захрустели под крепкими зубами разгрызаемые позвонки.
– Он догонит нас – Тахрир потащил лешего за собой, Крыця уцепилась за Зила, а замыкать выпало альбиносу.
В пути по бесконечным коридорам и похороненным в вечном мраке штольням Тахрир рассказал, откуда он знает Зила. Оказалось, что еще недавно Тахрир был княжеским дрессировщиком. То есть он заставлял животных подчиняться людям. И нет, у него не дар, он не ментал. Управляющий животным ментал не может сделать так – попросту не умеет! – чтобы после него этим животным управлял кто-нибудь другой, ментал всего лишь контролирует другой организм, а не перевоспитывает зверя. Тахрир считал это большой разницей, и Зил не стал с ним спорить, тем более что выяснились интересные обстоятельства событий на Арене во время Праздника: леший тогда едва не погиб по вине Тахрира. Да-да, Тахрир был тем самым дрессировщиком, который научил белесого монстра глубин выступать на потеху князю Мору. За это князь пообещал Тахриру хорошо заплатить…
– Я-то, дурак, решил, что мой белянчик просто попугает народ на трибунах – он же у меня не красавчик был, вы ж его видели. Но князь… Еще пройдем немного, потом свернем влево, там низкий свод, надо пригнуться… Князь натравил белянчика на тебя, соискатель Зил. Я же все видел, я был там и следил за представлением, но помешать этому безобразию не смог, меня схватили ратники, а потом… Впрочем, уже неважно, что случилось со мной потом, знал бы, где упадешь, соломки постелил бы. Главное – я виноват перед тобой, Зил. И как только я понял, на кого опять напал мой белянчик, я… В общем, ты прости меня, парень, если сможешь!
Несмотря на то, что из-за мрака лицо Тахрира увидеть нельзя было, леший сразу понял, что его раскаяние искреннее. Надо же, мерзкого белесого монстра он ласково называл белянчиком!..
Зил поспешил успокоить Тахрира:
– Нехорошо получилось, дружище, согласен. Да с кем не бывает?
Внезапно впереди вроде как моргнуло красным. И опять моргнуло. И вновь. Там точно что-то светилось, и Тахрира этот далекий неровный свет настолько встревожил, что он остановился как вкопанный, и Зил уткнулся в его спину, перед тем как отшатнуться, вновь ощутив неровную, всю в мягких буграх, скользкую кожу.
– Что там такое? – спросила Крыця, врезавшись в бедро Зила.
– Я узнал это место! Там все давно уже обесточено, но, видно, опять ожил генератор трехфазного тока, – протараторил Даль, занимавший место в хвосте колонны. – Генератор – это такая машина древних, не знаю, как она работает, просто знаю, что она там есть. Там все автономно, то есть само по себе, ни от людей и ни от чего не зависит. Нам туда нельзя!
– Да, – согласил с альбиносом Тахрир, – туда нельзя, но…
– Что – но?! – встревожилась Крыця.
– Прислушайтесь, – попросил Тахрир.
В коридоре позади них едва слышно раздавалось ритмичное причмокивание – вроде как плямканье беззубого старца, ужинающего похлебкой из перетертых овощей.
– Хряцарь уже разделился, – пояснил Тахрир. – Он сделал это быстрее обычного, уж очень вы и Зубастик его разозлили. И он – все его части, управляемые единым центром, – идет по вашему следу и скоро настигнет вас. Вы не успеете подняться на поверхность, будьте уверены. Он обовьет каждого из вас своими щупальцами и впрыснет под кожу яд. – Тут Крыця вскрикнула, а Зил куснул губу. – Яд, который будет разлагать вашу плоть, долго-долго не убивая вас, пока от ваших тел ничего уже не останется. И это будет больно, очень больно. Я долго буду слышать в коридорах ваши крики, если хряцарь не убьет и меня вместе с вами. Что ж, чему быть, того не миновать.
– Дружище, говоришь, чему быть?.. – Зилу показалось, что во мраке Тахрир кивнул. Мрак стал чуточку светлее, и леший действительно увидел движение? – А ты, Даль, уверяешь, что прямо нам нельзя, верно? – Второй кивок. – И все-таки что там, прямо по коридору, где свет моргает красным? – Тишина в ответ. Оба знатока подземелий Моса не желали дать ответ лешему, и потому отчетливей стало слышно причмокивание – разделившийся хряцарь приближался, он был уже так близко, что Зилу до рези в кишках захотелось никогда не узнать, что значит «разделившийся» и что такое «единый центр». – Почему вы молчите?! Чего боитесь перед смертью?! Да говорите вы уже!
– Ну же, Даль?! – поддержала лешего Крыця. – Даль, ты мужчина или тряпка?!
– Там запечатанный компункт, – выдохнул альбинос. – Подходы к нему давным-давно разминированы, все ловушки дезактивированы, но… Но ты же сам все понимаешь!
Зила точно окатили ведром родниковой воды и почти сразу на голову плеснули кипятка.
– За мной, – отодвинув Тахрира, прохрипел он и облизнул губы, враз ставшие сухими. – Нам уже нечего терять. И людям на поверхности, в Мосе, тоже нечего.
Они послушались его без возражений, дав возможность на бегу предаться мыслям.
Запечатанный компункт… Понятно теперь, почему Тахрир и Даль не хотели идти вперед. Компункт, да еще и запечатанный… Зил побывал в подобном месте с Лариссой и Трастом, тайгером Фелисом и его учениками Хэби и Шершнем. Дело было в землях полукровок, неподалеку от Минаполиса. Тот компункт давно был мертвым, исследованным вдоль и поперек, и то Зилу было неприятно там находиться, его все время не оставляло чувство опасности, будто за ним следят, в любой момент могут напасть, и это сильно, помнится, измотало его. А тут запечатанный компункт. Запечатанный! Причем недавно оживший, запустивший ни с того ни с сего автономную систему обеспечения! И никто – никто вообще в целом мире! – не знает, что там, за его бетонными стенами, какие опасности там таятся, какая смертоубийственная дрянь, созданная безумцами прошлого, вырвется на Разведанные Территории, если открыть тяжеленную гермодверь, над которой красным издевательски подмигивает Зилу лампа в толстом стеклянном плафоне. Только отщепенцы-мародеры, общением с которыми брезгуют и чистокровные, и полукровки, рискуют посещать такие места, но Зил ни разу не слышал, чтобы кому-то удалось убраться живым из запечатанного – а потом по дурости вскрытого! – компункта. Первопроходцы погибают всегда.
Квадратная гермодверь была ржавой – это было видно даже в мерцающем красном свете, делающем все вокруг будто бы облитым кровью. Как водится, дверь эта наверняка была не просто толстая, а очень толстая – толщиной в целую меру или что-то около того. Из двери нарывом-прыщом выпирал пластиковый короб замка. Это был именно замок, а не что-то другое, хотя его невозможно было открыть стальным ключом просто потому, что в нем не было дыры под ключ. Кнопки и рычажки на коробе тоже отсутствовали. Справившись с замком – интересно, как? – чтобы окончательно открыть дверь, следовало провернуть два ржавых вентиля. Под гермодверью во вспышках поблескивала лужа. Тут, в конце туннеля, неизменная труба, сопровождавшая троицу в пути по подземелью и даже послужившая спасению Зила при атаке белянчика, под острым углом поднималась к потолку. В ней зияли прорехи с неровными краями.
– Зил, может, не стоит?
– Может, и не стоит. – Леший обернулся к Тахриру, задавшему вопрос, и увидел, что его голову обтягивает древний изолирующий противогаз, шлем-маска которого потрескалась и порвалась, а «хобот» заброшен за спину. Через прорехи в маске было видно, что борода у Тахрира не растет и что все его лицо покрыто татуировками, выдавая отнюдь не юный возраст и участие во многих передрягах. Но вовсе не это заставило лешего отшатнуться от Тахрира и, оставив гермодверь, прижаться спиной к стене, хотя дорого было каждое мгновение, ведь хряцарь стремительно приближался и не собирался ждать, пока его жертвы выяснят отношения между собой. Тахрир был обнажен по пояс, из всей одежды на нем была одна лишь набедренная повязка, под которой едва скрывалось внушительное мужское достоинство, но, к сожалению, повязка не могла скрыть торс и конечности Тахрира, представлявшие собой один сплошной нарыв с волдырями. Зил ожидал увидеть как раз нечто такое, подозрения у него закрались почти что с начала знакомства с дрессировщиком, и все-таки он не сдержал своих чувств, не скрыл свое негативное отношение к несчастному. Его взгляд скользнул по лодыжкам зараженного, но на них ничего особенного – должного быть! – не было.
– Такие игрушки-погремушки высматриваешь, да, Зил? – Крыця встала между Зилом и Тахриром и, притопнув так, что звякнули бубенцы на ногах, потрясла еще медными бубенцами на запястьях. – Я – зараженная. И хоть я давно излечилась, продолжаю носить знак своей касты, чтобы не забывать, кто я и что мне пришлось пережить. Ты меня презираешь за это, да, Зил?!
Зил не нашелся с ответом.
Он же видел эти ее бубенчики, но почему-то решил, что это простые женские украшения, хотя они очевидно указывали на принадлежность Крыци к касте зараженных, на то же указывал и ее ненормально маленький рост, ведь среди чистокровных давно уже не рождаются дети с генетическими отклонениями – из-за суровых выбраковок, проведенных в первые столетия после Третьей мировой. А вот в зараженных зонах к чистоте потомства относятся проще.
Тахрир наметил движение к лешему, поднял перед собой руки, но остался на месте.
– Зил, у меня нет бубенцов, потому что я не был никогда ни в одной из известных зон. Я таким стал недавно, после Праздника. За то, что я ослушался князя, восстал против него, князь Мор велел отправить меня в лабораторию его матери – для ее жутких опытов. Там она и две ее подручные, одна молодая, а другая еще девчонка, сделали так, что мое тело корежило от боли, я едва не сошел с ума. После этого я обрел способность видеть в непроглядном мраке, но мои кожные покровы стали такими. Меня хотели убить, я им больше не был нужен, но мне удалось сбежать, с тех пор я скрываюсь в подземелье, в котором и раньше проводил много времени, дрессируя для князя белянчика.
Зил не был холодной расчетливой сволочью, но пока Тахрир рассказывал о пережитых им муках, он вернулся к гермодвери. Что бы ни случилось с дрессировщиком в прошлом, нужно было подумать не только о настоящем – хряцарь совсем рядом! – но и о будущем. Кто знает, что ждет лешего и его спутников за гермодверью? Вдруг, войдя, они активируют запуск ракет с ядерными боеголовками или выпустят наружу древний боевой вирус, который уничтожит все живое на планете? С другой стороны, если все обойдется, если нет там смертельных ловушек, у них будет шанс спастить от хряцаря. И тогда, выбравшись на поверхность, Зил расправится с Роддом. Быть может, за гермодверью найдется то, что поможет уничтожить убийцу Даринки?! Наверняка найдется!..
Леший коснулся замка кончиками пальцев, затем вцепился в него, дернул, попытался сдвинуть в сторону. Только тонкий слой плесени стер с гладкой поверхности. Как же ты открываешься, а, кусок пластика?.. Скривившись, вытер руки о штаны. Правую руку будто ошпарило – это голодный файер вновь дал знать о себе, левая же невыносимо чесалась, предупреждая об очевидной и без того опасности.
– Противогаз же я надел на себя два года назад, – прозвучало из-под шлем-маски, Зил избегал смотреть на тело Тахрира. – Надел по личным обстоятельствам, дав обет не снимать его до исполнения особых условий. Разве только для приема пищи и воды я разрешаю себе слегка оттягивать край шлем-маски. Но в остальном я такой же чистокров-в-в…
Между ног Зила проскользнуло бурое тельце, в проплешинах меха которого виднелись кости и хитиновые пластины, и с разбегу ткнулось в гермодверь, будто рассчитывало открыть ее своим напором. Это Зубастик догнал-таки процессию беглецов, и сейчас он ничуть не был похож на того зверька, который еще недавно бесстрашно бродил по охотничьим территориям крупных хищников. Это что, тот самый мышара, который никого не боялся и авторитетов не признавал?! Да зверек прямо-таки пищал от страха, царапаясь в толстую броню, чуть ли не ломал об нее когти!
– Тот, кто еще думает, что нам не стоит открывать гермодверь, – Зил кивнул на обезумевшего от ужаса Зубастика, – пусть останется здесь. Я же войду в компункт.
Под ногами плеснула вода. Побагровев от напряжения, леший вцепился в замок. Надеясь своротить его, ударил по пластиковому коробку кулаком, но только ушиб костяшки – ни трещинки на замке, умели предки делать на совесть, чтоб их!..
Старческое плямканье, извещающее о скорой гибели в неласковых объятьях разделившегося хряцаря, стало просто оглушительным. Оно отражалось от стен, ударялось в потолок и, падая на бетонный пол, отдавалось в пятках.
– Зил, все бесполезно. Наша гибель неотвратима. Если уж нам суждено… – Шлем-маска чуть приглушила голос.
Удар по замку – костяшки в кровь.
– Как нам помочь тебе, Зил? – тревожно звякнули бубенцы.
Вцепиться в замок до треска в суставах и грохота в висках, оторвать его, хоть щелочка появилась между ним и гермодверью…
– Леший, пусть даже ты откроешь гермодверь, что дальше? – На бледном от рождения лице заблестели бисеринки пота.
Плямканье вдруг разом стихло. Зил обернулся – и увидел в мерцающем красном свете настигшего их хряцаря. К сожалению, Зил узнал-таки, что означает «разделившийся». И в тот же миг его правую руку обожгло такой сильной болью, что в глазах потемнело, он оступился, понял, что падает, взмахнул руками, чтобы схватиться за что-нибудь, удержаться на ногах, и при этом он привалился к гермодвери, к ее шершавой от ржавчины поверхности, и уткнулся левым локтем в какую-то неровность, за которую можно было удержаться, и, подставив предплечье, навалился на этот упор всем телом…
…это было подобно вспышке сотен светил, на рассвете одновременно вынырнувших из-за горизонта.
…это обожгло ему глаза, но зажмуриться он не смог, как не смог отвернуться.
Где-то далеко-далеко кричала Крыця, альбинос Даль обещал оторвать кому-то щупальца, а Тахрир – уже ближе, уже совсем рядом – просто сказал, что это его судьба – оказаться с ними и защитить их, что он остановит хряцаря, это же его работа, его призвание – подчинять животных.
– Помоги, – прохрипел Зил, обращаясь к тому, кто его услышит.
Ему нужна была помощь, он не мог открыть гермодверь сам, потому что оба вентиля нужно провернуть одновременно. С замком-то леший уже справился… Его услышала Крыця, ее босые пятки зашлепали по воде, она оказалась рядом с Зилом, но ее рост был настолько мал, что она не могла дотянуться даже до нижнего вентиля!.. Хорошо, что это ничуть не смутило карлицу: она решительно вскарабкалась по лешему и, усевшись ему на плечи, взялась крохотными ручками за верхний вентиль:
– Начали?
– Да! – И они одновременно провернули два вентиля, поддавшихся удивительно легко, а ведь Зил был уверен, что приржавели они основательно, что придется повозиться, хотя времени на это, конечно же, не было, но нет, обошлось.
За гермодверью натужно взвыли сервоприводы, сзади закричал, захлебываясь кровью, Тахрир, под напором сервоприводов гермодверь без скрипа, мягко откинуло в сторону, едва не зацепив Зила с Крыцей на плечах. Если бы Зил не успел отпрыгнуть, хряцарю пришлось бы довольствоваться двумя кусками падали – большим и маленьким.
– Быстрее! – Даль буквально втолкнул их в помещение с низким сводом.
Стоило им войти, как стало светло. Даже слишком светло.
Гермодверь гулко – дрогнуло под ногами – закрылась за ними, оборвав крики Тахрира и своей бронированной мощью встав на пути разделившегося хряцаря. Щелкнул замок, с жужжанием провернулись вентили. И стало тихо-тихо, если не считать хриплого дыхания троицы.
Свет настойчиво лез даже в закрытые глаза, просвечивая сквозь тонкую кожицу век. Свет слепил и заставлял щуриться. Зил понимал, что так кажется после темноты и полумрака коридоров, что на самом деле свет обычный, никакой не настойчивый, что пройдет немного времени и глаза к нему привыкнут.
– Глаза!.. – выдохнул Даль, Крыця тоже пискнула что-то жалостливое.
Ничего толком не видя, беспрестанно смаргивая набегающие слезы, леший мог сказать, что в компункте тепло и ничуть не сыро: ниоткуда не капала и не сочилась вода, под ногами не хлюпало, как возле гермодвери по ту ее сторону. И главное – они были живы. Мало того, что им удалось уйти от хряцаря – бедный, бедный Тахрир, пожертвовавший собой!.. – их еще и не убило в первые мгновения пребывания здесь, в обители смерти, откуда отдавались приказы и контролировалось убийство миллионов людей. А раз так, у них появилась надежда, что и в дальнейшем они уцелеют.
Крыця прямо возле гермодвери пустилась в пляс.
Можно ли осуждать ее за это проявление радости сразу после гибели Тахрира-дрессировщика, которого она и не думала оплакивать? Но кто он был ей? Кто они все друг другу?..
Ритмично зазвенели на лодыжках и запястьях карлицы медные бубенцы. Руки, ноги, сладострастные изгибы тела… Ее танец заворожил Зила, зрение которого еще не до конца восстановилось, его аж в пот кинуло, и захотелось прикоснуться к этой маленькой женщине, обнять ее, целовать крохотную грудь…
И тут, утробно рыча, что-то набросилось на него сзади.

* * *

В небе над Мосом парили тысячи птеров.
Они бессильно скрежетали жвалами, пялясь фасеточными глазами на обилие пищи внизу, но опускаться и пировать разумно опасались. Однако, бывало, одному-другому самому голодному не хватало выдержки – сложив прозрачные крылья, такой птер обрушивался на груду трупов, разбрызгивая по сторонам гнилую плоть и кровь. И вот тогда наступало время для излюбленного развлечения Родда, ради которого он до сих пор не усмирил всех летунов тонжерром. Позволив наглецу хорошенько изгваздаться в мертвечине, из-под трупов выныривал «корень» и одним сильным ударом пробивал хитин – не насквозь, а лишь чтобы нанизать птера, не убив его сразу. Ошалевшее от боли создание, тут же растопырив надкрылья, взлетало, но «корень», не давая ему взвиться высоко, останавливал его полет на уровне шпиля замковой башни. Какое-то время птер отчаянно сражался, но, истощив силы, прекращал размахивать крыльями, и ему бы сразу упасть, но это было бы слишком просто – Родд оставлял его на конце «корня» на той же высоте, чтоб тот служил сородичам напоминанием о том, что вниз лучше не соваться. Как показывал опыт, напоминание действовало недолго – и вот очередной птер обрушивался на груду трупов и вскоре замирал над площадью.
Давно разучившись смеяться за ненадобностью, Родд вновь освоил особое напряжение мимических мышц – и теперь улыбался, глядя на пойманных им летунов. Правда, судя по реакции на его улыбку детей-цветов, набранных им в послушники уже здесь, в Мосе, – они испуганно тряслись и чуть ли не обделывались, – у него не очень-то получалось верно складывать губы. Но это его не злило, нет – всего лишь чуточку огорчало.
А доводило Родда до бешенства то, что, растягивая удовольствие, наслаждаясь мучениями врага, он умудрился упустить мальца Зила и его дружка, альбиноса по имени Даль. Информацию о последнем Родд получил из инфосети Создателя, в которую тайно проник, с помощью им самим выращенных биоконтроллеров замкнув свою длинную бороду на почву, защищенную от доступа извне налетом зеленой пыльцы. Это было рискованно – входить в инфосеть и тем самым, возможно, выдать свое местоположение, – но Родд ощущал обоснованную тревогу, ведь в его вотчину уже не единожды вторглись те, над кем он не имел власти, против кого тонжерр был бессилен. Каждое такое вторжение отзывалось дрожью спиралек-завитков его бороды, и за каждым таким проникновением могли стоять посланники Создателя, оснащенные новейшими спецсредствами.
Создатель обязательно узнает об измене Родда, это лишь вопрос времени. Однако Родд надеялся, что эта неприятность случится не так скоро и что у него будет время нарастить мощь и закрепиться хотя бы в княжестве Мос, а то и подмять под себя Кий, прежде чем Создатель натравит на него своих вампиров и оборотней, не говоря уже о прочей нечисти из лабораторий.
Нарастить мощь… «Корни» Родда пронзили тысячи трупов в разной стадии разложения, чтобы извлечь из них нужные питательные вещества, которые сделают тело Родда еще сильнее и помогут развить его особые способности. Чем больше разлагающихся тел служит подкормкой, тем ему лучше.
Ну вот почему «корни» не успели схватить двоих чистокровных с прозрачными масками на ублюдочных рожах?! Родда всего затрясло от ненависти к лопоухому уроду, сумевшему его обставить. Он даже подумал, а не отключить ли ему блок эмоций, не мешает ли ему злоба принимать верные решения? И решил не отключать. Если ничего не чувствовать, пропадает всякое желание хоть что-то делать. Живое существо без чувств – все равно что кусок мяса, будто труп, оно ничем не отличается от той разлагающейся плоти, которая питает Родда.
Надув щеки, мол, вот какой я важный и какой храбрый, раз обращаюсь к самому учителю, из строя детей-цветов вперед выдвинулся раздражающе лопоухий мальчишка, уж слишком напоминающий Родду наглеца Зила, к тому же еще и помогший проникнуть тому в Мос:
– Как мужчина, я хочу выразить свою признательность великому Родду за милосердие, оказанное мне, и…
С едва слышным жужжанием облако особых  насекомых Родда опустилось на мальчишку, скрыв его от пяток до темечка. Насекомые мгновенно набились ему в рот и в нос, не дав издать ни звука, запретив ему даже пискнуть от боли. Однако у них не хватило сил удержать его на месте, а убивать мальчишку ядом Родд запретил. Поэтому малец побежал по площади, наступая на трупы, оскальзываясь на крови, падая и вставая. И с каждым шагом его становилось все меньше и меньше, он будто бы утончался, и вот уже бежал один только скелет, облепленный насекомыми, но только насекомые брызнули в стороны, обглоданные добела кости опали, более ничем не поддерживаемые.
Затрепыхался очередной птер, пронзенный «корнем».
Родду нужно поглотить еще больше разложившегося до питательных веществ мяса, чтобы стать сильнее. Ах как у него разыгрался аппетит, он даже облизнулся, чего не делал уже десятки лет. Пора задействовать последние резервы, самое время, иначе может быть поздно.
По его приказу, переданному тонжерром, пришли в движение толпы чистяков, ожидавшие его решения на улицах возле замковой площади. Воля Родда распространилась и на тех, кто ожидал своей участи, сидя на лавочках у домов, кто уже которые сутки лежал в своей постели и кто, не приседая, не выпив и глотка воды, играл роль у центральных ворот Моса, изображая прогуливающиеся парочки влюбленных, торговцев снедью и перевозчиков. Мало того, все животные, зараженные тонжерром и еще не околевшие, поспешили присоединиться к людям на площади, которой суждено было стать самой большой тарелкой на планете.
Скоро начнется последняя трапеза Родда в Мосе, после которой ничего живого в городе не останется. Улыбка – гримаса! – исказила лицо Родда, и все его послушники дружно лишились чувств от страха, и пахнуло при этом от их жалких тушек вовсе не тонжерром. В Мосе ему уже тесно, пора отправиться дальше, ведь на Разведанных Территориях еще столько пищи, способной сделать его непобедимым.
А когда Родд станет достаточно могуч, он сразится с тем, кто превратил его в чудовище.
И в той битве Создателю не поможет вся его нечисть.

* * *

Она до сих пор обожала прятаться в хранилище для кислот и огнеопасных веществ.
Где еще было скрыться от всего мира сначала малютке, а потом и девице на выданье – ей уже двенадцать! – если к громадным шкафам со справочной литературой ей категорически запрещалось приближаться? В лаборатории под склепом – в той самой, о которой ходили слухи по всему Мосу, – разве что в специально отведенной для этого комнате, в самом дальнем ее углу, Даринке разрешалось мыть бюретки и пастеровские пипетки. И больше ничего. Все остальное категорически воз-бра-ня-лось!
Но когда мама и тетушка Ренатта под гул многочисленных вытяжек сначала спокойно, а потом до хриплых криков «Чушь!» и «Твоя ограниченность поразительна!» затевали непонятный Даринке спор, и обычно спокойное лицо мамы покрывалось красными пятнами под мельчайшими капельками пота, а уложенная вокруг головы коса превращалась во вздыбленные космы, исчезновения Даринки проходили незаметно. Мама и тетушка спорили так увлеченно, что весь мир переставал для них существовать, и если бы небеса обрушились на землю, они бы даже не заметили.
Раньше у тетушки Ренатты были густые волосы, такие же ослепительно рыжие, как у Даринки, а не лысый блестящий череп. Полысела она в результате одного эксперимента, поставленного на себе после очередного громкого спора с мамой. Да и мама раньше одевалась ничуть не скромно и обожала украшения, о чем братишка Зил совсем не помнит. Мама терпеть не могла зеленые плетенки до пят, и глаза у нее стали такими яркими, как сейчас, только после введения в них особой вытяжки, чего Зил тоже не помнит, но Даринке этого никак не забыть, у Даринки отличная память – феноменальная.
Ее кокон.
Сколько Даринка себя помнила, братишка Зил всегда был у мамы и тетушки под наблюдением. Когда они думали, что Даринка моет пробирки и колбы и ничего не слышит, они говорили про него, что он – Самый Ценный Объект Эксперимента. Мама и тетушка делали множество экспериментов, постоянно у них были какие-то эксперименты, но этот Эксперимент – только с братишкой Зилом.
Когда нужно было, батя Лих уводил братишку Зила на денек-другой в лесовник или же брал с собой на ярмарку. Только мужчины покидали хутор, тетушка Ренатта присылала птера с наездником за Селеной и крохотулей Даринкой – матери не на кого было оставить дочь, да она и не могла ее кому-либо доверить. Птер прилетал в условленное место, до которого нужно было пройти несколько киломер, и перед его появлением мама и Даринка всегда надевали на себя рубища, чтобы наездник не смог рассмотреть, кто они такие, не смог бы даже понять, что они – женского пола, потому что мама настрого запрещала Даринке открывать рот. Прокатив их, птер садился вовсе не в замковом дворе, а на крыше дома на окраине Моса, спустившись в подвал которого они проникали в тайный ход, ведущий к лаборатории под склепом, где их с нетерпением – «Ну где вы ходите?! Почему так долго? Даринка, что за чушь, почему ты не подгоняла маму?» – их ждала тетушка Ренатта. Ей крайне важно было как можно скорей поделиться с мамой результатами опытов и разработать новую стратегию их совместных исследований.
Даже спустя много лет здесь все подчинялось только одному беспощадному закону, за нарушение которого мама и тетушка запросто могли убить «даже махонькую девулечку». По крайней мере, так они пугали Даринку, тетушка даже при этом показывала ей крохотный черный пистолет, с которым никогда не расставалась. Закон этот гласил, что ни в коем случае нельзя занести извне постороннюю микрофлору и фауну. Поэтому в тамбуре с тремя раздвижными дверями (только через тамбур можно было попасть в рабочие и вспомогательные помещения) всегда, как и сейчас, омерзительно пахло дезинфицирующими растворами. Трижды в сутки тетушка облучала тамбур ультрафиолетом.
– Дочь, а ну-ка живо за нами. Вечно ты копаешься, – сказано было тихо, спокойно и даже ласково, но так, что нельзя было и помыслить об отказе маме.
Ведь по сравнению с мамой Даринка была совсем низенькой, совсем крохотной.
Совсем слабой.
Выйдя из тамбура, состоящего из трех стерильных камер очистки (в первой тетушка с ненавистью сбросила с себя кудрявый парик), они – тетушка Ренатта, мама и Даринка, все одетые в специальные комбинезоны, со шлемами на головах и баллонами за спиной, – вошли в длинный светлый коридор, из которого можно было попасть в множество разных помещений лаборатории. Здесь все было из пластика, стекла и металла, и все предельно строго, ничего лишнего, все серебристо-серое с легкой молочной примесью. Все здесь разительно отличалось от обстановки в доме на хуторе. Даринка столько раз побывала в лаборатории, что не счесть, но до сих пор у нее оторопь от всех этих вертушек для титрованных растворов, шкафов для хранения посуды и реактивов, таких и сяких штативов, мерной посуды, аналитических весов, треножников и спиртовых горелок. А еще рефрактометры, фотоколориметры и потенциометры – один раз увидев их и услышав их названия, Даринка тут же все запомнила.
– Дочь, не отставай.
У Даринки зачесалось родимое пятно – довольно большое такое пятнышко, будто бабочка-махаон присела ей на предплечье левой руки, да так и приросла к коже, из пестрой став коричневой. Когда нарушались планы, у Даринки всегда чесалось родимое пятно-«бабочка». Вот только она собралась чуть-чуть задержаться и спрятаться в обожаемом хранилище, как вмешалась мама. Мало ей разве, что Даринка выходила в город, дышала зеленой пыльцой и смотрела на все те ужасы, что творились на замковой площади?! Даринка честно заслужила побыть одна, в своем тайном месте, где никто-никто ее не найдет, где она всегда в безопасности!..
Обычно визиты к тетушке Ренатте длились пару-тройку дней, не дольше, но в этот раз им пришлось изрядно задержаться. Даринка уже соскучилась по папочке Лиху, по братишке Зилу и родному хутору, в подвале под которым располагалась лаборатория ничуть не хуже, чем у тетушки Ренатты. Мама потребовала, чтобы Даринка пообещала никогда и никому – даже братишке Зилу! – не рассказывать о лаборатории и о том, что делают мама и тетушка Ренатта. И Даринка, тут же пообещав, честно сдержала слово. Правда, пару раз – или с десяток раз, или чуть больше – она едва не проболталась, но стоило ей только открыть рот, как у нее вдруг начинало першить в горле, или же нестерпимо свербело в носу, а то и так стреляло в ухе, что хоть плачь. А однажды у нее зубы разболелись – все сразу. А еще она, помнится, поскользнулась на ровном месте и прикусила язык. А было, что закашлялась ни с того ни с сего и кашляла так два дня, пока не прошло желание поведать братишке Зилу о тайных исследованиях мамы и тетушки Ренатты. Но вопреки всем этим неприятностям Даринка верила: настанет день, когда она как на духу выложит братишке Зилу все, что знает…
Они прошли в закрытую камеру, герметичность которой достигалась отрицательным воздушным давлением. Здесь Даринка плюхнулась прямо на пол и приготовилась ждать долго-долго.
Обе старшие женщины – на виске тетушки Ренатты вздулась венка – склонились над микроскопом, способным увеличить образец в десятки тысяч раз. Рядом на лабораторном столе лежал журнал, в котором тетушка карандашом регистрировала удивительно неразборчивым почерком все исследуемые культуры и все зараженные или подвергшиеся другим насильственным или естественным изменениям объекты, будь то бактерии, насекомые, цветочки с луговника или улыбающийся гнилыми зубами ремесленник с окраины Моса, настолько глупый, что ему смешными казались чашки Петри и стекла для микроскопирования. Таких глупцов пронимало – улыбки смазывались, становились неуверенными, – лишь когда они видели перед собой безобидные иглы и петли для извлечения микроорганизмов и пересевов. Возле шкафа, полного блестящих ножей, щипцов, пил и прочего подобного, без чего некоторые образцы не удается добыть из плоти крупных объектов, глупцы начинали нервничать и что-то неразборчиво блеять о том, что не стоит, что они все сделают, только не надо. А уж если им показать холодильники с образцами, что мама и тетушка иногда развлечения ради делали!..
Даринка сама не заметила, как легла на пол и заснула прямо в комбинезоне и шлеме – она давно привыкла так спать.
Разбудила ее тетушка Ренатта – та всплеснула руками и приложила ладонь к левой груди, как это обычно бывало, когда она очень волновалась.
– Мы сделали это, Селена! Сделали! И это уже никакая не чушь! – Она схватила с лабораторного стола распотрошенные пакеты с образцами, принесенными Даринкой с площади, победно отшвырнула их и подняла над головой колбу с прозрачной жидкостью бледно-зеленого цвета. – Мы нейтрализуем Родда, а потом узнаем у него, каким образом в захвате Моса замешан Создатель, и лучше бы Создателю быть ни при чем, иначе я за себя не ручаюсь!

* * *

С ножом, застрявшим между ребер, медленно погружаясь в черную слизь Фронтира, Мазарид вдруг понял, что человекопаук Первенец, вот уже девятьсот лет хранивший тайный арсенал под Инкубатором, что-то с ним сделал. Теперь, после гибели всей команды дирижабля, после того, как полег весь до единого сводный взвод Мазарида, он понял, что неспроста Первенец прикоснулся к нему и молча заглянул в глаза.
Храбрость Мазарида всегда была сродни безумию, но все же не настолько он был сумасшедшим, чтобы в нормальном своем состоянии нырнуть в радиоактивное озеро и тем самым обречь себя на неминуемую мучительную гибель. Ведь можно было вернуться за водолазным снаряжением, предварительно выставив дозоры на безопасном отдалении от кратера, чтобы не позволить беглецу ускользнуть, а потом… Но нет, Мазариду не терпелось сцапать рептилуса Шацу, он готов был за пленение ренегата расплатиться собственной скоротечной жизнью, ничего не стоящей и никчемной жизнью!.. Мазарид крепко-крепко зажмурился и стальным когтем царапнул себя за лапу чуть ли не до кости, мех его наверняка обагрился кровью, только ее не увидеть, если ты уже на пару мер нырнул в слизь. Однако новая вспышка боли отрезвила – ни сломанные рука и ключица, ни рана в груди почему-то его больше не беспокоили, – чуждые ему мысли о никчемности исчезли без следа. Да, несомненно, это долгожитель Первенец – чтоб хороший день этого уродца настал сегодня же! – лишил Мазарида остатков разума и внушил ему свои желания. Но зачем? Мазарид ведь и так был готов исполнить приказ, его не нужно было подстегивать. Или нужно?..
Как бы то ни было, кто виноват и какие бы у кого ни были мотивы, но майор Мазарид должен сообщить о случившемся – о своей неудаче, о бездарно проваленной миссии – да-да, ему нужно срочно встать на колени перед своим непосредственным командиром полковником Саламаном и сдохнуть не от радиации или ран, а от стыда. Ему придется, глядя в немигающие змеиные глаза, рассказать о том, что ренегату по имени Хэби не только удалось тяжело ранить майора вооруженных сил Минаполиса, но и сбежать за пределы Разведанных Территорий. Да, без Главного Активатора в лапках или во внутреннем кармане. Да, господин полковник, Главного Активатора у рептилуса Хэби попросту не было, не он вынес прибор спасителей из Минаполиса. Да, полковник, не было, уж поверьте. Мазарид готов отдать вторую руку на отсечение, что рептилус путешествовал налегке!..
И вот ради этого он должен выжить?..
Да, должен!
Вынырнув на поверхность слизи – кто бы знал, чего ему это стоило, ведь это вовсе не морская водица, – он перевернулся на спину и, отталкиваясь от слизи ногами и здоровой рукой, вроде как поплыл, оставляя за собой алый след. Прошла вечность, потом еще одна вечность, а потом вечность вечностей, прежде чем он темечком уткнулся в изломанный и погнутый руль высоты, все еще торчащий над Фронтиром. Лишь только тогда он почувствовал запах копоти, жженой краски, масла и еще чего-то. Перевернувшись на живот – слизь держала его крепко, – Мазарид увидел, что дирижабль почти полностью погрузился в зыбкую твердь, а то, что еще было на поверхности, либо уже сгорело, либо пылало жарким пламенем, либо вот-вот загорится. Заставив себя не обращать внимание на капли раскаленного пластика, брызжущие на него от горящих остатков аэростата, – и без разницы, что под руками и ногами у него обжигающе горячо, одной язвой больше, одной меньше!.. – Мазарид влез в затянутый дымом пролом в рубке, благо высоко карабкаться не пришлось, и пол, еще недавно вставший вертикально, занял почти нормальное положение – на полу, впившись в него когтями лап, вполне можно было стоять.
– Прости. – Мазарид сбросил с кресла обезглавленный полосатый труп кэпа, чтоб из-под него извлечь спасательный ранец. В каждом дирижабле всегда есть хотя бы одна такая штуковина – под завязку заполненная топливом серебристая «подушка» из легкого сплава. Тут же, не теряя времени, майор надел ранец на спину и туго притянул к себе ремнями – так туго, что сломанную ключицу обожгло болью, в пробитой груди заклокотало и кровь чуть не хлынула изо рта.
Заискрив, обе горелки одновременно подожгли мелко распыленное топливо, выплюнутое форсунками в раскрывшиеся и завибрировавшие дюзы. Зацепив плечом край пролома и ободрав мех и кожу до кости, Мазарид успел вылететь из рубки за миг до того, как она с плеском ушла вглубь Фронтира. Вслед за ним метнулся вверх змееподобный отросток неизвестной Мазариду твари, но тут же втянулся обратно в мгновенно ставшую неподвижной гладь.
Перед глазами воспарившего майора – он летел, летел по-настоящему, сбылась тайная мечта! – устремилась к звездам черная стена, предел Разведанных Территорий, за которым скрылся ренегат Хэби. Больше всего Мазариду хотелось последовать за беглецом, но, как бы он ни брыкался и ни рвал когтями ремни, автопилот спасательного ранца – проклятое наследие Третьей мировой! – отказался изменить траекторию полета и взял курс на Минаполис, как это было заложено в его программе.

Глава 8
Я люблю тебя, сынок!

Утробно рыча, что-то набросилось на лешего сзади и повисло на правой руке, заставив его наклониться под чужим подрагивающим весом. Одного взгляда хватило, чтобы понять: бурая гниль, да на него же напал облезлый мышара!
– Зубастик, ты чего это?! – Леший был уверен, что мышара погиб вместе с дрессировщиком Тахриром, но грызун оказался трусливей и мудрее своего хозяина и потому проник в компункт до того, как гермодверь захлопнулась.
Но что на него вдруг нашло? Зачем Зубастик ни с того ни с сего напал на Зила, недавно угостившего его протухшим хвостом ранжало? Между ними вроде как завязались дружеские отношения. Ну, или по крайней мере грызун и чистяк заключили договор о взаимном ненападении. А тут – такое!
– Не шевелись, леший, сейчас я его… – Даль приблизился, намереваясь избавить лешего от лишнего еще живого груза.
– Погоди, дружище, – остановил его Зил, – не спеши.
Он почувствовал, как ослабилось давление на его правое предплечье. Невольно или нарочно – Зил склонялся ко второму – Зубастик своими острыми резцами одним быстрым укусом поразил огнедышащего в мозг, мгновенно его убив. Жгуты мышц файера тотчас расслабились настолько, что, превратившись в студень, сползли с предплечья лешего и упали ему под ноги – вместе с мышарой, так до последнего и не разжавшим челюсти. И лишь только оказавшись на полу компункта, Зубастик принялся деловито, со знанием дела, смакуя, по кусочку отгрызать от тушки сначала лучшие по его мнению куски, затем – куски похуже.
– Сочувствую тебе, леший. – Даль покачал белобрысой головой, глядя на освобожденное предплечье Зила, кожи на котором совсем не осталось, а кое-где так и обнажились кости, но кровотечения при этом не было, ведь файер не хотел, чтобы его пищевой придаток умер слишком быстро. – Ты же не выкинул тонжерр, который мы отобрали у нашего проводника в Мос? Тонжерр, ты мне сам говорил, удивительно хорошо восстанавливает силы и заживляет даже самые безнадежные раны.
Зил куснул губу:
– Я ни за что больше не воспользуюсь зеленой пыльцой.
– Но тогда ты станешь калекой или умрешь. И ладно бы ничего нельзя было сделать, но раз есть средство, способное тебя спасти, глупо им не воспользоваться!
– Зеленая пыльца? – вмешалась в нелегкий мужской разговор Крыця. Она нахмурилась, бубенцы на ее лодыжках тревожно звякнули. – Та самая, что покрыла улицы Моса и лишила людей разума? Лучше уж сдохнуть, чем стать такой, как они.
– Да, – кивнул леший, – лучше. Поэтому обойдусь без тонжерра.
Оскалившись, Зубастик одобрительно зарычал. Его вытянутая морда была перепачкана кровью.
Даль покачал головой, а Крыця покосилась на гермодверь, которая с этой стороны была без замка, без вентилей и без следов ржавчины, зато имела покрытие, испускающее белый свет, и потому вовсе не казалась такой внушительной и неприступной, как снаружи.
– Мальчики, а вы уверены, что это остановит хряцаря? – усомнилась в надежности двери карлица.
– Компункт защищен от бомбовых ударов и от отравляющих веществ. – Зил еще раз взглянул на свою правую руку и вздрогнул. Обглоданная кость, а не рука!.. – От биологического оружия тоже есть защита. Хряцарь, сколько бы он ни разделялся, сюда ни за что не проникнет. Это же не просто компункт, это резервная Ставка Генерального Штаба Армии.
– Резервная? – Даль вскинул белые-пребелые брови. Он прошел от гермодвери к противоположной совершенно гладкой стене и, ощупав ее, обернулся. – Откуда ты знаешь? И где тогда главная Ставка?
Леший коснулся пальцами «птицы». Надо же, случайно прижался родимым пятном к замку гермодвери, и замок тут же слил – только зря костяшки ободрал, леший, зря пупок надрывал! – всю информацию, которая была записана в его рабочий микрочип. Оказывается, «птица» и на такое способна. Не только память людей, не только связь через кровь, как это было в кабинете генерала Бареса. Так что Зил теперь знал марку замка, его производителя, в какую смену и в какой день недели замок сделали, кто стоял у станка, кто заказчик, для чего замок предназначался – на входную дверь в резервную Ставку. Но как это все объяснить говорцу?..
– Просто знаю, что резервная. – Зил пожал плечами. – А где главная, не знаю. Пока не знаю.
Быстро осмотревшись – они оказались в замкнутом помещении шириной меры четыре и длиной не более шести – Зил прислушался к своим ощущениям. Разобраться с мыслеобразами людей, пусть даже полукровок, было куда проще, чем с простенькой программой замка, но одно он уяснил сразу и четко: открыть гермодверь мог лишь ограниченный круг людей – замок давал добро двери отвориться, лишь когда его сенсоры, опознав сетчатку глаза, отпечаток пальца и образец ДНК (словечко, значение которого с горем пополам Зилу объяснила мама Селена), обнаруживали соответствие с указанными в базе. Конечно же, данных Зила в базе замка не было, но тут уж как-то подсуетилась «птичка», не спрашивайте лешего как, он сам не понимает. Кстати, если б у Зила были темные глаза, как у князя Мора, даже «птичка» его не спасла бы.
Не спасла?..
Это понимание не понравилось Зилу.
К тому же из помещения не было выхода. Вход – вот гермодверь, пожалуйста. Но кроме нее – лишь гладкие стены, гладкий пол и такой же потолок. И все белое. Изнутри дверь не открывалась, в чем Зил был абсолютно уверен – в программе замка попросту не предусматривалась такая опция, сигнал на разблокировку подавался с пульта Ставки, но никаких пультов тут и близко не наблюдалось. Зил уже хотел было спросить у Даля и Крыци, видят ли они пульт, о существовании которого уверяла программа, или же у него со зрением все в порядке, когда дверь перестала светиться белым – и вспыхнула красным. «Три секунды до окончания карантина!» – рявкнуло отовсюду сразу на языке вроде бы понятном, но как-то неправильно, как-то совсем не так, как разговаривают на Разведанных Территориях. Рявкнуло так громко, что Крыця аж присела, Даль открыл рот, а Зил – Зубстик метнулся к нему под ноги, бросив остатки файера, – завертел головой по сторонам в надежде все-таки обнаружить тайную лазейку, пока не случилось еще чего внезапного и вряд ли приятного.
«Три, два…»
Выхода не было.
«Один».
Зил почувствовал, что пол у него под ногами дрогнул, и увидел, как потолок медленно пополз вверх. Точнее – потолок остался на месте, а вот пол оказался подвижным, и он опустился примерно на две с половиной меры, как бы провалившись в следующее помещение, располагавшееся ниже того, что было сразу за гермодверью.
Когда пол остановился, троица и Зубастик замерли на платформе, только что бывшей полом и с которой до следующего горизонтального уровня можно было спуститься по блестящей стальной лестнице с поручнями. Первым по ней вниз метнулся мышара.
«Система зачистки отключена», – пророкотало сверху.
Только Зил покинул платформу, а он был замыкающим, она сразу же бесшумно поползла вверх и так же бесшумно вернулась на место, столь точно войдя в отверстие в светящемся потолке рабочего помещения резервной Ставки, что Зил при всем желании не смог бы рассмотреть зазор.
– Система зачистки?.. – Крыця прижалась к Далю, рассчитывая, наверное, что тот защитит ее от всех ловушек, приготовленных древними для своих благодарных потомков.
– Лучше тебе не знать, что это значит, – осматриваясь, пробормотал Зил, хотя сам только догадывался о том, что с ними случилось бы в предыдущей комнатушке, если б карантин завершился менее удачно и система зачистки сочла бы их чужаками, не имеющими права даже на киломеру приближаться к резервной Ставке. Быть может, их изрешетили бы пулеметы на турелях – выдвинулись бы из замаскированных ниш в стенах и…
Нижнее помещение было в десяток раз просторнее верхнего – в ширину, в длину и в высоту. Неподалеку от лестницы, оставшейся на месте, располагалось аж шесть диванов, обтянутых черной кожей, такой блестящей, будто ее только что смазали жиром. Зил хлопнул себя ладонью по щеке. Бурая гниль, да он едва удержался от того, чтобы свалиться на диван и, облегченно выдохнув, захрапеть! Он, промокший напрочь после купания в подземных водах Моса, устал так, что едва стоял: его шатало, колени предательски дрожали и подгибались, обглоданная файером рука онемела. Да от усталости, простите за интимные подробности, у него даже чувство голода притупилось! Лишь нестерпимый зуд родимого пятна не давал лешему расслабиться, намекая, что ничего еще не закончено, что тут, в резервной Ставке, небезопасно и нужен глаз да глаз!..
Усилием воли заставив себя пройти мимо таких мягких и уютных с виду диванов, он прошел между большими столами из черного пластика, на которых покоились различные древние приборы, неизвестно для чего предназначенные, – черные, белые и серые штуковины с надписями и без, и хоть буквы были знакомые, смысла написанного Зил разобрать не смог, как ни прищуривался и сколько ни шевелил губами.
Все вокруг было ужасно древним, но в то же время новеньким, будто бы только вчера сделанным. А еще, что поражало больше всего, вокруг было безупречно чисто. Зил почувствовал ветерок – значит, система вентиляции и очистки воздуха до сих пор работала безукоризненно, без сбоев, ничего в ней даже не скрипело и не шуршало. Сколько еще годков минует, прежде чем остановится автономный генератор и все здесь превратится в кишащее креветками болото, пристанище для белянчиков и хряцарей всех мастей и размеров?..
Позади раздался едва слышный шлепок, за ним последовало радостное хихиканье. Зил резко – хрустнули шейные позвонки – обернулся.
Это Крыця не удержалась – запрыгнула-таки на диван:
– Ух, как мягко!
Ну прямо как маленькая девочка! Неужели не понимает, что она не в княжеских покоях резвится с любовником, пока хозяин не видит, а в тайном древнем бункере под Мосом, где девять веков тому назад самые главные военные руководили уничтожением миллионов людей?! Да они рискуют жизнью, просто заглянув сюда!.. Зил с неудовольствием уставился на мокрые грязные ноги Крыци, не признававшей обуви. Взяла вот так просто и испачкала обивку дивана. И почему Даль не следит за своей подругой, не делает ей замечаний?..
– Девушки вообще-то должны вести себя скромнее, – буркнул леший.
– Ты просто мне завидуешь, тебе же самому хочется поваляться, – Крыця так резво вскочила с дивана, что Зубастик едва успел отпрыгнуть, чтобы не погибнуть под ногами карлицы. Она подбежала к столу и потянулась к черной прямоугольной штуковине – ящику, в нижней части которого светилось ярко-красным пятнышко размером с ноготь большого пальца: – А это что такое?..
– Не трогай! – крикнули одновременно леший и говорец.
Но карлица, конечно же, их не послушала – разве мужчины ей указ? – и ткнула своим детским пальчиком в светящееся пятнышко. Тотчас что-то щелкнуло и загудело внутри черного ящика, и на всей поверхности другого прибора древних, стоявшего рядом с ящиком, вспыхнул свет, замелькали какие-то буквы, слова, цифры, стрелочки, черточки…
– Ну вот, а вы боялись! – радостно заявила Крыця, с улыбкой глядя на то, как одни символы сменяются другими и тут же пропадают, чтобы уступить место следующим непонятным значкам.
Конечно же, она рано обрадовалась, и ничем хорошим ее выходка не закончилась.
Оглушив троицу, взвыла сирена.
Зубастик ощерился и поджал хвост.

* * *

В горле пересохло, и язык раздулся от постоянных разговоров с потерянной Карой и просьб простить его за разлуку.
Еще до полудня, пошатываясь и подволакивая ноги, шаря по сторонам голодным взглядом, вошло в столицу существо, объединявшее в себе Сыча, лучшего следопыта всех Разведанных Территорий, и Мора, самого бездарного и ненавистного князя за всю историю Моса. Первого сюда привел след Кары, его обожаемой боевой секиры, – он был такой сильный, что Сыч уже чувствовал отполированную рукоять у себя в руке! А второго толкало в спину и заставляло переставлять ноги желание удовлетворить свою страсть к настойке из спор Древа Жизни, бутылочка которой наверняка завалялась где-нибудь в его покоях в замке – может, под креслом из панциря? или в будуаре? или под кроватью второй жены?.. Пока что Сычу и Мору было по пути, а потом Сыч подавит лишнюю сущность и полностью возьмет контроль над телом. У Мора были такие же планы.
Обилие тонжерра вокруг – а тонжерр был везде, целые сугробы его высились тут и там – Мора ничуть не возбуждало, ведь князь попросту не воспринимал нужной для себя зеленую дрянь, устлавшую город от бордюрных камней до кончиков шпилей на крышах. Разве этот мусор мог быть тем, что дарило ему наслаждение и давало возможность быть собой, только собой и больше никем?!
Только собой?.. Сыч никак не мог понять, что князь имел в виду, и это его немного беспокоило. Впрочем, пускай, ведь скоро князя не станет окончательно, Сыч уничтожит его, так что не стоит вникать в проблемы мертвеца.
Он шел по улице, и в воздухе витала зеленая дымка. Однако, как у всякого следопыта, у Сыча был иммунитет ко всем известным на планете ядам и боевым отравляющим веществам, он должен был выжить в таких средах, где обычному чистяку и полукровке не продержаться и мгновения. Да он бы пару-тройку дней прекрасно себя чувствовал в кипятке и без воздуха! Поэтому какие-то зеленые споры – а следопыт уже имел с ними дело, – не могли ему навредить и, даже проникнув в его дыхательные пути, попав на слизистые оболочки и просто на кожу, они были для него всего лишь сродни пыли, от которой у него даже в носу не зачесалось бы. Иммунитет этот был не в теле – мясо мало что значило для следопыта, – и даже не в мозге, который Сыч пересадил в черепную коробку князя. Иммунитет содержался в сознании, он являлся информацией, контроллерами, определяющими опасное для организма вещество и тут же блокирующими воздействие этого вещества на нервы и мышцы. И то, что новое тело еще не стало для Сыча родным, плохо подчинялось и не успело приобрести все свойства, которыми обладала та ничтожная часть извилин, что была внесена в него извне, конечно, ослабляло следопыта, но не настолько, чтобы он, вдохнув пыльцы, по приказу Родда радостно двинул к замковой площади вместе с колоннами чистяков. Он сделал это исключительно по собственной воле – затерявшись среди рабов Родда, среди его послушных кукол, лишенных разума и способности сопротивляться, Сыч был практически незаметен – и это при минимальных затратах на маскировку. Он мог бы пройти незаметным и по пустым улицам, но зачем тратить энергию – а затраты в таком случае предстояли немалые, – если можно сохранить ее для предстоящей битвы? Когда Сыч вернет Кару (сделать это будет несложно), он сразится с Роддом; тому нечего делать в Мосе, ведь Мос – вотчина Сыча, его наследство, его… Сыч мотнул головой. Опять сущность князя прорвалась в ход его мыслей, уж больно велико было возмущение Мора тем, что столицу княжества кто-то захватил, пока он был в завоевательном походе, окончившемся крахом и спешным беспорядочным отступлением. Видимо, князь считал коварство и подлость исключительно своей прерогативой, остальным жителям Разведанных Территорий вменялось в обязанность быть искренне честными и беспредельно благородными.
Сыч был уверен, что встретит нынешнего временного обладателя Кары на замковой площади, ведь у вора наверняка нет иммунитета к пыльце Родда, и потому следопыт искренне огорчился, когда добрался до могильника, в который превратилась прекрасная некогда площадь, и не обнаружил там даже намека на след Кары. Впрочем, смрад тут был такой, что… м-да… Летняя жара не церемонилась с нагромождениями трупов, а полчища жужжащих мух и их личинок, копошащихся в опустевших глазницах, ничуть не украшали побоище. Сыч много чего повидал за свою жизнь, но такое…
Внимательно глядя по сторонам и надеясь обнаружить вора до того, как с ним расправится Родд, Сыч медленно двигался в колонне марширующего на убой мяса, только лишь видом своим напоминающего людей. Передние ряды – в основном старики и женщины, – достигнув края площади, тотчас подвергались атаке частей тела Родда, похожих на древесные корни. Эти «корни» протыкали насквозь несчастных обитателей Моса, затем, будто иголка ткань, прокалывали следующие в колонне безмолвные тела, потом – следующие, и следующие, и так пока нанизанных не становилось достаточное, одному только Родду известное количество, и тогда унизанные еще живыми окровавленными телами «корни» – будто шампуры с кусками мяса на них – уползали на площадь, а их место занимали другие «корни», еще свободные от бремени.
Если спешащие на убой чистяки и понимали, какая участь их ждет, они никак это не проявляли, их лица оставались бесстрастными и неподвижными, даже когда их тела с вязким хлюпаньем дырявили. Мороз по коже от этих широко раскрытых, не моргающих глаз, от размеренно раздувавшихся ноздрей. Сыч вовсе не был надушенной цветочным парфюмом придворной дамой, но его передергивало от вида крупных зеленых мух, ползающих по щекам и лбам живых еще людей, руки которых были прижаты к бокам, а ноги расставлены на ширине плеч.
Где же Кара?!..
– Даринка, Селена, будьте рядом, не расходитесь! – вдруг услышал он из-за рядов тел, покорно ожидающих убоя.
Во-первых, все обитатели Моса потеряли дар речи под воздействием тонжерра. А во-вторых, Даринка и Селена. Так же звали женщин, на поиски которых отправился мальчишка-леший по имени Зил, до сих пор еще живой вопреки приказу князя. Сыч привык выполнять свою работу, но в Древе Жизни местные обитатели, называемые слугами, сумели как-то проникнуть в его сознание и внести в него изменения. От одной только мысли, что кто-то ковырялся в его сущности, менял ее по своему усмотрению, Сычу хотелось рвать и метать, убивая направо и налево. И, конечно же, ему хотелось – очень хотелось! – вернуться в Древо Жизни и залить его кровью от основания и до грибной шляпки, и плевать, что оно служит вместилищем всего смертоубийственного, что уничтожило Землю во время Третьей мировой! Однако слуги Древа обладали большей силой, чем следопыт Сыч, и могли вновь пленить его и внести непоправимые изменения в его сознание, чего ни в коем случае нельзя было допустить. Тем более Древо Жизни и так пострадало из-за того, что слуги осмелились воздействовать на следопыта. Скоро слуги поймут, что Сыч отомщен, да-да, скоро поймут!..
– Ну что за чушь?! Даринка, не отходи от матери! И не забегай вперед, нам же не двенадцать лет, как некоторым!
Решение было принято мгновенно.
Если Сыч возьмет в плен глупых баб, зачем-то выбравшимся на площадь, – самоубийцы они, что ли? – неимоверно удачливый мальчишка Зил сам придет к следопыту, сам подставит свою голову на отсечение. Тогда приказ князя – слышишь, Мор?! – будет наконец-то выполнен, и это освободит Сыча от данных ему обязательств и поможет избавиться от лишней сущности.
Расталкивая безмозглое мясо, он метнулся через стройные колонны на голоса не просто живых, но еще и вменяемых людей, способных говорит, думать и действовать по своему усмотрению. А что, если, захватив женщин, заставить Зила отправиться на поиски Кары? Быть может, у мальчишки – с его-то неимоверным везением! – быстрее получится найти пропажу и он принесет следопыту его обожаемую Кару?!
Он настиг женщин возле склепа, возведенного на замковой площади задолго до Третьей мировой. Те, кстати, явно выбрались как раз из этого самого склепа, ведь его бронированная дверь была отворена.
Поговаривали, что склеп является входом в тайную лабораторию Мора, в которой князь изготовил яд, убивший его отца. Чуть сбившись с шага и налетев на чье-то покатое плечо, Сыч прислушался к ощущениям, исходившим от сущности князя, и уловил в них кроме растерянности еще и нежность, перемешанную со страхом, так что они стали одним целым. А еще он уловил желание развернуться и побыстрее убраться от склепа. Никаких знаний о ядах, никаких сведений о подготовке убийства отца в Море не было, он не лишал жизни своего родителя, хотя, похоже, люто его ненавидел.
Женщин было три. Они стояли у стены склепа и растерянно смотрели по сторонам. Все были одеты в ярко-желтые, издалека заметные защитные костюмы с горбами изолирующих дыхательных систем на спинах. Их лица были спрятаны за незапотевающими, покрытыми антибликовым покрытием забралами-масками. Такие костюмы Сычу уже доводилось видеть много лет назад – они способны защитить от радиоактивной пыли, от химического и биологического оружия, так что тонжерр не мог одурманить женщин. У той, которая была выше других и вела себя увереннее (она как раз обернулась к входу в склеп, чтобы закрыть дверь, но что-то у нее не получилось, замку отпечатки пальцев, что ли, требовались), в руке, обтянутой перчаткой, был серебристый стальной цилиндр примерно в треть меры длиной. По тому, как бережно женщина прижимала к груди этот цилиндр, нетрудно было догадаться, что вещь эта очень ценная. Но зачем с тем, что для тебя дорого, выбираться из надежного склепа на кишащую «корнями» и заваленную трупами площадь?..
Сейчас Сыч это узнает.
– Стойте, где стоите, – стремительно приблизившись, велел он негромко, но его услышали и, замерев на месте, уставились на него. – Я голыми руками могу убить вас сотней разных способов. А могу просто нарушить герметичность ваших костюмов, и вы станете такими, как все эти ходячие куски мяса. Выбирайте.
Его должны были умолять оставить их в покое, не убивать, и уж тем более не срывать с них забрала-маски. Обязаны были угрожать страшной расправой, быть может, даже швырнуть в него загадочным стальным цилиндром и, конечно же, не попасть. Еще в отчаянии на него могли наброситься с кулаками, но того, что произошло, он никак не ожидал. Ну вот никак!
Оставив безуспешные попытки запереть склеп и широко раскинув руки, высокая женщина подбежала к нему, оторопевшему, не сообразившему, как на такое реагировать, и обняла его, крепко-крепко прижала к своей груди, довольно ощутимо надавив ему стальным цилиндром между лопаток.
– Сын, ты жив. Я знала, что ты жив, – наконец отстранившись, заявила она, и внутри у Сыча все оборвалось в бездну, в падении превращаясь то в кипяток и пар, то вновь в огромный цельный кусок льда.
Главное, он не смог понять, его это ощущения или же проклятое падение с тошнотой и головокружением было навеяно Мором, присутствие которого стало таким явным, что следопыт на миг даже подумал, что князь сможет вытеснить его из тела.
Тело, да. Все дело в мерзком слабом теле, страдающем без своего обожаемого напитка. Женщина видела перед собой князя Мора, а не следопыта Сыча, и при этом называла князя сыном. Значит, она – мать бесхребетного темнокожего уродца и жена князя предыдущего? Очень может быть. Княгиня ведь человек непубличный, мало кто из придворных мог похвастаться личным знакомством с ней, ведь на пирах она не появлялась, аудиенциями мужа и визитами послов пренебрегала, а в супружескую спальню прихлебателей и лизоблюдов не допускали.
Пока Сыч соображал, какую выгоду ему извлечь из создавшейся ситуации, мать Мора говорила не умолкая:
– Так уж получилось, что ты, сын, – самая большая моя неудача в жизни, но я – твоя мать, и я все равно люблю тебя, каким бы ты ни был. Твой отец, ты знаешь, тебя терпеть не мог и требовал, чтоб я избавилась от тебя, но я всегда была за тебя, ты же знаешь.
Проделывая в многослойной пыли канавки, по щекам Сыча потекли слезы. Он почувствовал сильное волнение и не смог понять, его это слезы или же плакал князь Мор. Вроде бы ответ был очевиден, но…
На площади позади него стало неспокойно.
Он спиной почувствовал, как пришли в движение свободные от трупов «корни», враз утратившие интерес к наступающим колоннам. Родд узнал как-то, что следопыт рядом, и в княжеском замке заскрежетало и загрохотало. Похоже, именно там Родд скрывал свой центр управления, свою основную массу, и теперь этот центр выбирался наружу, чтобы личным присутствием засвидетельствовать свое почтение Сычу и его новым подругам из склепа.
У матери Мора, кстати, рот не закрывался:
– Прости, сын, я слишком много времени проводила в лаборатории, я всю себя отдала нашему общему делу. – Тут она обернулась к женщинам, застывшим у входа в склеп, в котором им явно хотелось побыстрее укрыться. Девчонка, надо понимать, Даринка, а рядом – Селена. И Селена как раз кивнула княгине, мол, так и есть, наше общее дело, да-да-да. – Я не занималась твоим воспитанием, а твой отец, он… Он был чудовищем, он был частью нашего плана, но каким же он был чудовищем! Я люблю тебя, сынок! Люблю, каким бы ты ни был. И всегда буду любить.
Перед мокрыми глазами Сыча одна за другой возникали картины из его далекого тщательно забытого детства: белые халаты, маски на лицах, брызги крови, а вот ему отрезают ногу и морщатся, слыша его истошные крики, и обещают в следующий раз, если он тотчас не замолчит, заткнуть ему рот кляпом!.. И сквозь всю эту жуть на него вдруг накатила волна робкой ответной любви к женщине, стоявшей перед ним и просившей у него прощения, к чужой для него женщине, но в то же время такой родной. И эти воспоминания вместе с внезапной любовью были невыносимы, и потому сердце в его груди застучало слишком уж быстро.
Ничего не видя перед собой и ничего не слыша, потому что крики матери раскаленными иглами проткнули ему уши, – шелест «корней» не в счет, – Сыч отшатнулся от княгини, отбросил ее руки, едва не выбив из них стальной цилиндр, и побрел прочь. Он проталкивался через спешащие на бойню тела, он сбивал их с ног, ломал им челюсти кулаками. Уже раз десять его атаковали тонкие «корни» – не толще его руки, – поначалу он уворачивался, а потом ему надоело, и он принялся ловить их, скручивать до треска «коры», кусать до сломанных зубов во рту и брызг зеленого сока, насыщенного тонжерром, и об колено их, и так, и вот так!..
А когда вдруг в его новом сознании всплыли обиды Мора на мать, заставлявшую его, совсем малыша, зубрить науки, учить танцы и овладевать ненавистным оружием, Сыч испытал раздражение, мгновенно переросшее в бешенство. Князь Мор оказался на поверку пустышкой. Одежды из черной кожи, сапоги из кожи рептилуса, солнцеочки и необычная смуглость – все это могло обмануть лишь крестьян, внушить им, что князь не такой, как они, что в нем есть величие и таинственность. На самом же деле Мор был всего лишь атавизмом. Все темнокожие и кареглазые на планете были уничтожены Третьей мировой, и вот спустя девятьсот лет родился малыш, у которого почему-то проявились давно исчезнувшие признаки. И его мать, похоже, очень по этому поводу переживала, ведь она любила малыша и все сделала, чтобы усадить его на трон Моса. Да-да, ведь вовсе не Мор отравил своего отца – науки он не любил, в ядах, вопреки расхожему мнению, не разбирался, в отличие от своей родительницы…
И потому Сыч сразу и беззаветно полюбил ее, эту женщину.
Полюбил сильнее Кары. Да-да, сильнее.
И он готов был отдать за нее жизнь.
Рыча, он развернулся и двинул обратно к склепу. Он не позволит Родду навредить матери. Своей родной матери.

* * *

Всего-то одна смерть способна до беспамятства опьянить молодого некроманта, только-только почувствовавшего всю мощь своего дара. А что с ним творила близость сотен, тысяч, десятков тысяч трупов?! Да он сам себя не чувствовал, он без остатка растворился в смраде гниения, он завидовал каждому падальщику, каждой мухе, которые касались трупов, ползали по трупам, а то и – о, блаженство! – рвали их на части!..
До центральной площади Моса, превратившейся в один огромный могильник, оставалось пройти всего-то полквартала, а то и меньше, и дорогу туда некромант смог бы найти с закрытыми глазами. Обходя сугробы тонжерра, в которые бредущие к площади люди проваливались чуть ли не по грудь, Траст со всех ног спешил на праздник смерти. Он позабыл уже о том, что его сопровождают Ларисса и два десятка мертвецов-охранников, у него напрочь вылетело из головы, что в Мос он прибыл на помощь другу-лешему по имени Зил. У него кружилась голова, когда он, задрав поросший рыжим волосом подбородок, смотрел на прекраснейших созданий Разведанных Территорий, кружащих в небе над площадью, – на птеров, то и дело черными валунами падающих на скопление безжизненных тел. Как же Траст хотел быть с ними, быть одним из них!..
– Что-то ты мне совсем не нравишься. На-ка, нюхни.
Траста будто кузнечным молотом ударили со всего маху по носу.
Он оступился, покачнулся, его отбросило назад. В глазах зарябило, он промычал что-то нечленораздельное, ему самому непонятное. Мотая рыжей головой, он попятился, за что-то зацепился и пребольно ударился седалищем об уличную брусчатку.
– Что это было, раздуй мои кишки?.. – наконец он выдавил из себя.
Рядом возникли три оранжевые полоски, постепенно превратившиеся в ухмыляющееся, но заметно встревоженное лицо блондинки.
– Ты как, оклемался?
– Ларисса, ты меня чуть не убила. – Он попытался подняться и не смог. Руки дрожали, ноги дрожали, все вокруг было отвратительно серым, весь мир пах речной мятой, произрастающей на берегу Кипяточки неподалеку от Щукарей. – Мазь мне сунула, да?
Она кивнула, хотя ответ и так был понятен, можно было не спрашивать, ведь от прекрасного аромата тлена не осталось и следа, а вместе с ним сгинуло и ощущение безграничного счастья, замещенное тут же чем-то вроде похмелья, наступившего наутро после неуемного употребления медовой браги. Такова жизнь: хмельная, глупая, но благодушная улыбка неизменно сменяется перекошенной опухшей рожей. А вот смерть… Она иная!
Ларисса помогла ему подняться.
И тут брусчатка у них под ногами качнулась так сильно, что они оба упали.
Где-то рядом оглушительно загрохотало.

* * *

Широкоплечий мужчина устал. Ноги его, по толщине не уступающие бычьим окорокам, гудели от напряжения, вены вздулись на икрах. Зато все трупы в забрызганных кровью одеждах из рыбьей кожи ушли по реке кормить креветок и жучар-плавунцов, чтобы однажды возродиться икрой и мальками, – мужчина в это возрождение искренне верил, хотя никому, даже покойной жене и доченьке, о своей вере не рассказывал.
Во всем поселке пожар не тронул лишь его дом на сваях-столбах, поэтому мужчине понадобилось много времени, чтобы затушить в Щукарях все головешки, таская ведрами воду из реки. Напоследок он заменил в оконных проемах пленки рыбьих воздушных пузырей, расплавившиеся во время пожара. Пока он все это делал, его женщина сшила ему новую одежду взамен старой, безнадежно пропитавшейся кислой вонью пота. Теперь же, одетый в обновку, он стоял и смотрел в сторону Моса, и на скулах его перекатывались тяжелые желваки.
Женщина встала рядом. Ее глазах блестели, она то и дело облизывала свои пухлые губы и поправляла рыжую косу. Кожаные куртка с вышивкой и костяными вставками и рубаха на ней были расстегнуты, так что ее пышные прелести были доступны взору.
Она похлопала Майдаса по мощному плечу.
– Не бойся, мой сын защитит твою мертве-е… э-э… твою дочурку.
В горле его забулькало, захрипело и наконец прорвалось наружу:
– Солить твои жабры, я-то как раз и не боюсь, крюк мне в печень. Да и скорее моя дочурка вытащит из передряги твоего криволапого увальня, зачатого в нужнике и способного разве что из пищи делать навоз.
– Что?! Да мой сын осчастливил твою девку, эту саранчу, уже только тем, что позволил ей с ним заговорить!
Так у них случилась первая семейная ссора, которая, впрочем, вскоре завершилась натужным пыхтением и стонами в жарких объятьях, и до утра Майдас называл Миррайю «моей госпожой». И утром называл, и днем. А потом в Мосе что-то случилось, они оба почувствовали это и вскочили на ноги, по их чреслам стекал пот, а над рекой заполошно орали чайки.

* * *

Пролетая над Разведанными Территориями, под мерный рокот движков спасательного ранца майор Мазарид поклялся сам себе во что бы то ни стало настичь ренегата Хэби, где бы тот ни был, за какой бы стеной ни скрывался.
Трижды Мазарид терял сознание – слишком много крови он потерял, – и трижды его одолевали видения, в которых он пытался пройти через матово-черную стену на границе с Темными Землями – и не мог сделать и шага. Его просто накрывало волной такого страха, что он только чудом не обмочился. Он пытался превозмочь этот страх, но это было выше его сил, майора хватало только на то, чтобы справиться со своими сфинктерами. Он не боялся, когда один сражался против двух десятков чистяков, ему не было страшно, когда ему отрезали руку, он тогда смеялся в лицо своим мучителям, но эти видения, эта проклятая стена, вздымавшаяся к небу над зеркальной поверхностью слизи!..
Ее угольно-черный спрессованный мрак постоянно змеился молниями. И еще, если долго смотреть на стену, становилось заметно, что она постоянно меняется: то она чуть выпуклая, будто что-то огромное и ужасно сильное навалилось на нее с другой стороны, то она вогнутая, будто нечто со стороны Разведанных Территорий приложило по ней здоровенным кулаком, то Мазариду казалось, что он отчетливо различает кирпичную кладку, то он, моргнув, убеждался, что это не так и стена совершенно монолитная…
Чем дольше Мазарид смотрел на стену, пытаясь убедить себя, что ничего страшного в ней и по другую ее сторону нет, тем сильнее у него кружилась голова, и в конце концов его выворачивало. И опять. И вновь. И желудок быстро становился пуст, и следом за сгустками частично переваренной пищи из него вылетали брызги крови. В такие моменты он отчетливо понимал, что должен как можно быстрее убраться подальше от стены, если хочет выжить, потому что стена его стремительно убивала. Да, майор Мазарид честно хотел исполнить свой долг до конца и пленить беглого рептилуса Хэби, но всякой отчаянной храбрости есть предел. И разве не храбрость – сообщить о своем провале? О своем несмываемом позоре?..
Когда майор в очередной раз очнулся, он был как раз у стены, но не пограничной, а у защищающей Минаполис от вторжения извне. По нему едва не открыли огонь из пушек с земли – приняли за чужака, ведь тайгеры не летают, это всем известно, – так что лишь вмешательство парочки пиросов-патрульных, сообщивших в Минаполис об инциденте и покинувших пост на воздушном шаре, чтобы сопроводить его в воздухе, спасло майора от дружеского огня. Было бы забавно выжить в плену, потом искупаться в радиоактивном озере, потом уцелеть в бойне на болоте возле Моса, получить нож между ребер во Фронтире, но сдохнуть все-таки от снаряда своих парней! Обхохочешься!..
Ранец начал снижение к центру города, к Полусфере, от которой, как лучи от солнца, расходились улицы Минаполиса. Снизу на майора удивленно таращились наследники, но ни один пирос не посмел подлететь к нему, понимая, что неспроста тайгер порхает в поднебесье. И вот уже внизу мелькнул ров, заполненный черной дрянью, удивительно похожей на слизь Фронтира и населенной, как известно каждому ребенку, свирепыми монстрами.
Наконец ранец опустил Мазарида на вершину Полусферы. Там майора уже ждал, скрестив голубые руки на голубой груди, полковник Саламан, председатель Совета управителей, самый молодой из соратников. Позади него по стойке смирно вытянулись рептилусы-гвардейцы с желтыми лентами, перетягивающими роскошные шевелюры на затылке.
– Хороший день для смерти, – сбросив с себя ранец, поприветствовал полковника Мазарид.
Вместо ответного приветствия Саламан махнул рукой – и сопровождавшие майора пиросы, хлопнув крыльями, спешно удалились. Гвардейцев тоже не стало. У Мазарида как-то разом разболелись сломанные рука и ключица, пробитая грудь и ободранное до кости плечо, заныли обрубок хвоста и культя руки – из-под протеза начала сочиться кровь, – а заодно нестерпимо зачесались все язвы на теле.
Лицо полковника было будто высечено из камня, змеиные глаза – точно кусочки льда, лишь голубая чисто выбритая лысина его, выдавая всю полноту чувств, бурлящих в ее глубинах, гневно блестела.
– Майор, ты упустил его. Упустил Хэби.
Мазарид лишь ухмыльнулся в ответ. Между висков у него отчетливо зазвучало: это трибунал, теперь-то уж ты от трибунала не отвертишься, трибу-у-унал. Плевать. Дважды все равно никак не сдохнуть, а он, считай, уже и так труп.
Саламан склонил лысую голову к плечу и подчеркнуто невозмутимо – хотя его волнение выдавала легкая хрипотца – продолжил:
– Мало того, майор, что ты не сумел взять последнего из тройки беглецов, ты еще и угробил весь свой взвод.
Чуть прищурившись, Мазарид смотрел прямо на Саламана. Несмотря на то, что майор действительно был виновен, он имел дерзость смотреть Саламану прямо в глаза, и он ответил на обвинения эдак небрежно, будто речь шла всего лишь о том, что кто-то разлил немного воды из своей кружки и сейчас вытрет тряпочкой пол:
– Полковник, мало того, приданный моему подразделению дирижабль затонул во Фронтире, и весь его экипаж погиб.
Полковник Саламан часто-часто заморгал, при этом его мигательные перепонки то и дело накатывались на зрачки и тут же прятались в уголках глаз.
– И да, полковник, я упустил ренегата Хэби, пустышку, при которой ничего ценного не было. А еще он ранил меня, – Мазарид постучал стальным когтем по костяной рукоятке ножа, торчащего из груди. – Но ведь остальные преступники пойманы. Наверняка они уже дали показания, и теперь мы… то есть вы, полковник, уже знаете, где Главный Активатор. Вы ведь добыли прибор, верно? Так почему медлите с активацией? Я что-то не ощущаю в себе новых знаний о смысле нашей скоротечной жизни. Неужели и вы, полковник, предатель, как та троица?
Челюсти Саламана аж заклинило от такой наглости, его голубое лицо покрылось зелеными пятнами, а голос от возмущения превратился в шипение гадюки, на которую наступили:
– Да, майор, остальные участники заговора были доставлены тобой в Минаполис и после проникновенных бесед со мной лично – безуспешных, кстати, – подверглись самым лютым пыткам, на которые способны наши заплечных дел мастера. Ты понял, майор, самым лютым пыткам. Однако ни первый, ни второй заговорщик не смогли рассказать палачам, кто был носителем. А ты ведь помнишь, майор, что при них не было никаких предметов, которые могли бы быть Главным Активатором. Так же они не смогли сообщить, где прибор спрятан. Они попросту не знали этого.
После этих слов Саламана у Мазарида кровь из стыка плоти с протезом потекла вдвое быстрее, а от ухмылки не осталось и следа.
– Поверь, майор, просто поверь, и Шацу, и Шершень очень хотели помочь нам, они просто мечтали выдать нам все подробности заговора. Но они попросту не знали, кому тайгер Фелис – он руководил заговором после смерти генерала Бареса – доверил вынести из Минаполиса Главный Активатор. Но теперь-то мы с тобой, майор, знаем, кто этот счастливчик, верно? Именно его, а не кого-то другого, ты осмелился упустить. Или же ты специально дал ему уйти?!
Вот тут майор Мазарид, как порядочный офицер, принял решение не дожидаться трибунала и, разбежавшись, прыгнуть с Полусферы. Не зря же ему было об этом видение, когда он уснул в зале Совета. Не зря спасательный ранец доставил его именно сюда. Только так майор смоет свой позор.
Он сделал первый шаг к краю и очищению, но Саламан схватил его за протез.
– Не смей, майор. Я встретил тебя здесь и говорил с тобой откровенно вовсе не для того, чтобы стать свидетелем твоей слабости. Думаешь, хоть кого-нибудь из старцев-советников и твоих сослуживцев разжалобит твое самоубийство? Мы здесь только потому, что на крыше Полусферы нашу беседу точно никто не подслушает, а не для того, чтоб я дал тебе шанс утопиться во рву или размазать свои мозги по мосту внизу.
Саламан был прав: самоубийством не смыть позор.
– О твоей неудаче знаю только я. Больше никто. Теперь ты мой должник, майор.
Мазар дернулся было, чтобы вырваться, но хватка у Саламана была удивительно сильной для жабы.
– Ну, это вы, полковник, напрасно суетились. Я долго не смогу оставаться в долгу – сегодняшний день станет для меня хорошим, даже если не прыгну с Полусферы. Но если вы так сильно хотите, чтобы я сполна с вами рассчитался, прикажите спецам Инкубатора со мной поработать, и я стану как новенький. Новенький я дольше протяну.
– Увы, майор, но в Инкубаторе тебе нечего делать, ты туда не попадешь. Единственное, что я могу, так это выделить парней, чтобы сопроводили тебя в госпиталь, там наши лучшие спецы заштопают и залатают твои боевые раны.
Боевые раны, угу. Мазарид осклабился, и тут же его согнул приступ кашля. Заштопают, понимаешь. По сути же полковник сказал верному сыну своего народа, что отправляет его на больничную койку как можно скорее подохнуть, чтоб не занимал место, не тратил время костоправов и не переводил напрасно жратву. То есть полковник открыто намекнул, что он, Мазарид, слишком мелкая сошка и недостоин быть излеченным в Инкубаторе.
Саламан верно истолковал выражение лица Мазарида, игру его мимических мышц, новые морщины на лбу и в уголках рта:
– Когда я говорю, майор, что тебя подлатают, это означает, что в ближайшие дни ты встанешь на ноги и еще послужишь своему народу.
И вот тут Мазарида осенило:
– Но ведь и Хэби не нес с собой прибор и был уверен, что Главный Активатор у кого-то из его соратников! Клянусь, это так. Я разговаривал с ним перед тем, как он ударил меня ножом и ушел в Темные Земли. Он не лгал. Он сам удивился, когда узнал, что прибора не оказалось у других заговорщиков. И если никто из беглецов не нес с собой Главный Активатор, то это значит…
За спиной Саламана будто из ниоткуда возникли два крепких гвардейца-рептилуса, и, теряя сознание, майор позволил этим голубокожим жабам подхватить себя.

* * *

Стекая по гладко выбритому черепу Саламана, капли пота объединялись в широкие ручейки, оставляющие соленые следы на его голубых щеках. Скоро пот высохнет, и на коже заблестят крохотные кристаллики.
Несмотря на молодость – а моложе его в Совете никого не было, – Саламан тяжело дышал, по спиральной бетонной лестнице все глубже и глубже спускаясь под Полусферу. Тут и там на перилах и ступенях блестела паутина – кроме полковника по лестнице никто не ходил. Да и он сюда сунулся только потому, что древним лифтам, скрипящим промасленными тросами, не доверял – свои конечности надежнее. Да и дышится на лестнице свободнее, что ли.
Бедолаге Мазариду, прошедшему огонь и воду и во имя своего народа, во имя каждого рожденного наследника пожертвовавшего своей жизнью – майор скоро умрет, очень скоро, он уже мертвец, – Саламан готов был отдать собственные органы, да все свое тело. Увы, любые попытки спасти Мазарида были заранее бесполезны и напрасны, потому что Инкубатор не мог больше заново собирать смертельно раненных воинов, сильно обгоревших и потерявших конечности. Мало того – Инкубатор вот-вот остановится. Но этого майору Мазариду уж точно не надо было знать. И никому вообще в Минаполисе и на землях, издревле отвоеванных у чистяков и заселенных наследниками, не надо было, ибо это знание могло стать разрушительным для государства, могло вызвать массовые беспорядки и послужить причиной братоубийственной войны, когда тайгер протянет когти к горлу пироса, а рептилус будет убивать и тех и других только за то, чтобы лишь его потомство имело право получить базовый набор расовых признаков, ведь иначе младенцам неоткуда будет взять когти и клыки, несущие плоскости и густой полосатый мех!..
И вот как объяснить наследникам, в большинстве своем глупцам, не видящим ничего дальше кончика собственного крыла, что Совет печется об их благе, что Совет – немногие посвященные члены – не спит уже трое суток кряду, пытаясь спасти наследников от вымирания?! Без Инкубатора дети наследников будут неотличимы от детей чистяков, и все девять столетий великого противостояния окажутся бессмысленными, а проклятые чистяки победят!..
От одной только этой мысли Саламана передернуло, он сбился с шага и едва не покатился, оступившись, по лестнице. Он представил собственного сына – волей укомплектатора такого же рептилуса, как и его родитель, – без голубой кожи, защищающей от механических повреждений. Каким, должно быть, он был бы омерзительно голым и слабым! Саламан задышал еще тяжелее, ему залило потом глаза, заставив мигательные перепонки дергаться чаще. Укоплектатору больше нечем оснащать наследников, все его ресурсы исчерпаны. К тому же из-за постоянного использования в течение многих веков он изношен донельзя. Вот почему срочно нужно найти и задействовать Главный Активатор. С помощью легендарного прибора спасителей наконец-то разрешится конфликт, длящийся почти что тысячу лет, и последнее поколение наследников на планете познает цель своего существования, или их раса просто исчезнет с лица Земли, будто ее и не было никогда! И чистяки, победив без боя, сотрут все до единого следы существования своих заклятых врагов и запретят своим детям передавать из уст в уста память о гордых потомках спасителей!..
Кроме Мазарида о грядущей катастрофе знали лишь несколько членов Совета и спецов Инкубатора. Последние и сообщили о том, что укомплектатор перестал выполнять свои функции, из-за чего почти три десятка последних новорожденных пришлось умертвить, а ведь никогда за все девять веков после Третьей мировой такого не делали, ведь подобное просто дико для наследников – в отличие от чистяков. Соратники Саламана по Совету, конечно же, об инциденте будут молчать сами, спецам Инкубатора отныне запрещены любые контакты с кем-либо снаружи, а с убитых горем отцов взяли клятву неразглашения, пригрозив им, что они сами будут приведены досрочно к хорошему дню за то, что их семя оказалось порченым. Но как долго можно будет угрозами заставлять убитых горем отцов-наследников держать язык за зубами? Как скоро количество умерщвленных младенцев станет настолько большим, что найдется первый, кто скажет об этом вслух? Тогда слишком многие откликнутся, и тайное станет явным…
В нос рептилуса, далеко не такой чувствительный, как у самого захудалого тайгера, шибануло древним машинным маслом, настолько пропитавшимся пылью и ставшим таким вязким, что его можно отламывать кусками. Заодно Саламан скривился от вони жженого пластика – изоляция электрических кабелей системы вентиляции частенько перегревалась. Скрипнули петли ржавой двери, на которой еще кое-где остались пласты зеленой краски и краснела надпись на древнем, давно забытом языке: «Осторожно! Опасно!» Надпись была честной: войти в арсенал мог каждый, никаких замков и засовов на двери не было, а вот вый-ти из арсенала удавалось только тем, кого хотел отпустить Первенец. Остальные бесследно исчезали среди многоярусных стеллажей, которыми паукообразный наследник владел безраздельно уже девять сотен лет.
Пол под ногами Саламана засветился мягким светло-зеленым светом. С небольшим опозданием вспыхнула подсветка стеллажей над его лысой головой на десятом уровне полок. Из тьмы будто выдернуло разного размера деревянные, стальные и пластиковые ящики, какие-то округлые предметы, о предназначении которых было известно лишь Первенцу, что-то под развалившимся от гнета лет брезентом, и все это в паутине, по которой ползали мерзкие черные восьмилапые твари, которые неизвестно чем здесь питались, потому что никаких насекомых в арсенале не водилось. Первенец обожал пауков, но мух и комаров терпеть не мог.
Предвещая появление хозяина арсенала, сверху повеяло холодом и заскрежетало так, что полковнику Саламану захотелось заткнуть свои крохотные, едва выделяющиеся на черепе уши. Протяжно взвыв, вентиляция закашлялась, трубы воздуховода слева от Саламана задребезжали, пытаясь оторваться от стены вместе с давно истончившимся из-за окисления крепежом. И одна труба таки лопнула по сварочному шву – одна часть отделилась от другой будто нехотя, с визгом – и сразу десяток крупных, размером с палец, заклепок, оборвав головки, со свистом метнулись именно к Саламану.
Все произошло так быстро, что он никак не успел на это отреагировать: ни присесть, ни упасть, ни отпрыгнуть в сторону. Полковник остался на месте, прямо-таки врос в светящийся зеленым пол, и это спасло ему если не жизнь, то уж точно уберегло от соседней с майором Мазаридом койки в госпитале. Заклепки пролетели у его висков, вжикнули над лысиной и между ног, и лишь одна задела бок, скользнув по армированной голубой коже-броне, покрывающей все тело Саламана.
– Х-хорош-ший день, ш-штобы умереть, – прострекотало сверху, и, заставив его пригнуться, полетели вниз со стеллажей прямо на голубую лысину комья пыли и пласты паутины. – П-понравилас-сь моя вс-стреч-ча? Обрадовала?
– Еще как. Первенец, ты ведь про заклепки? А если б у меня случился хороший день, чтоб ты дальше делал? С кем бы работал? С соратником Шмелем? – Саламан с трудом сдержал дрожь, с трудом заставил свой голос быть ровным, не хватало еще заиканием выдать свою слабость. Но кто бы знал, как ему хотелось сейчас наброситься на тварь, которая не спешила спуститься к нему из мрака верхних ярусов арсенала.
Где же все-таки Первенец?! Саламан слышал его над собственной лысиной, казалось, в полумере. Зачем уродец прячется от него? Полковник задрал голову так, что щелкнуло в шее. Неужели боится его, всего лишь слабого председателя Совета, давно уже не того диверсанта, который в молодости наводил ужас на деревушки чистяков в приграничье по ту сторону радиоактивных кратеров?..
Но вот Первенец показал себя, спрыгнув на пол со стеллажа.
Несомненно этот уродец был наследником, потому что чистяка с такой внешностью умертвили бы при рождении, чистяки не церемонятся с теми, кто появляется на свет с заметными отклонениями от нормы. Первенец был крохотным – с самого маленького пироса размером. Из-за его спины торчали бесполезные крылья, которыми можно было разве что обмахиваться в жару, но спинные мышцы Первенца и этого не позволяли делать, так что крыльями он лишь смахивал пыль, цепляясь за стеллажи. Полосатый хвост бессильно вздыбился, когда Первенец шлепнулся на пол перед Саламаном, – на конце хвоста не хватало ядовитого шипа, которым тайгеры привыкли умерщвлять своих врагов и убивать себя, чтобы избежать позорного плена.
– Пусть умрут наши враги, – ответно поприветствовал Саламан Первенца.
Первенец был рожден и укомплектован девять столетий назад, когда на поверхности планеты бушевали невиданной силы штормы, сыпал с небес радиоактивный пепел, когда горел сам воздух, закрученный спиралями разрушительных ураганов, и начал уже замерзать мировой океан. Даже прибывшие с далеких звезд спасители сомневались, что на поверхности когда-либо будет возможна жизнь. Поэтому у Первенца такие чувствительные к свету глаза – он ведь был предназначен для жизни в полумраке бетонных подземелий-бомбоубежищ.
– Говори, – велел Первенец.
Чуть помедлив, вроде как для того, чтобы отдышаться, – спуск по лестнице все-таки, а он уже не мальчик, – Саламан рассказал все, что узнал сам про заговор против народа наследников и что услышал про поимку заговорщиков-ренегатов от полумертвого майора Мазарида.
– Это з-с-снач-шит, ш-што прибор до с-сих-х пор нах-ходитс-ся в Минаполис-се. – Хлюпнули, сократившись от возбуждения, присоски на пальцах Первенца. Его голубая кожа на голове без броневставок – особенно это было заметно на пухлых щеках – враз побледнела, что говорило о сильнейшем волнении Первенца.
– Я с самого начала не исключал такой вариант, – сдержанно ответил полковник. Самое важное Саламан приберег напоследок. В разговоре с Первенцем следовало быть более сдержанным, чем с тупыми старперами-соратниками. Кто знает, какие мысли бередили мозг существа, которого качали на руках сами спасители?..
– Ш-што думаеш-шь? Говори! – встопорщился мягкий серый пушок, покрывающий все тело Первенца.
– Да, Главный Активатор в Минаполисе. И это означает, что прибор был спрятан тайгером Фелисом перед смертью. – Полковник сделал паузу, чтобы насладиться тем, как изнывает от нетерпения Первенец, как подрагивают все его четыре пары конечностей вместе с крыльями. Как же полковнику хотелось уничтожить уродца, затоптать его, медленно ломая косточку за косточкой, но – нельзя! Нельзя, чтоб его!.. И поэтому Саламан, с трудом сохраняя спокойствие и внешнюю невозмутимость, продолжил: – И вот еще что… Не знаю, важно ли это, правильно ли я поступил… Тело тайгера Фелиса было разукомплектовано, но не было предано огню. По моему приказу оно тайно хранится в морозильнике Инкубатора.
Первенец замер. Он даже перестал дышать, остекленели его слишком чувствительные к свету глаза. А потом он заухал, хлопая себя верхней парой рук по впалому животу.
– Молодец-с, полковник, какой ж-ше ты молодец-с! Не з-сря я выбрал тебя, полковник, не з-сря с-сделал главой С-совета! А з-сначит, полковник, нам нуж-шен некромант, который з-саставит мертвец-са говорить!
– У меня есть воин, который с радостью займется поисками некроманта. Правда, ему нужно день-другой отлежаться в госпитале.
– Майор Маз-сарид? Верный выбор, полковник, верный. Этот мальч-шиш-шка ещ-ше удивит тебя, попомни мое с-слово.

Глава 9
Звезды на броне

Вой сирены оглушал, вминал в череп барабанные перепонки, ломал виски, заставлял обхватить голову руками и беспорядочно метаться по сторонам, выискивая, где же можно скрыться от этого воя. Столы из черного пластика – Крыця в ужасе вскочила на один, босыми пятками сбросив с него пяток древних приборов, – от воя, пронимавшего до мозга костей, не защищали, Зил это выяснил на личном опыте, потому что присел сначала за одним, потом переполз за другой. Диваны, сдвинув которые Даль соорудил укрытие, – тоже. Зубастику, ощеренному и поджавшему хвост, хотелось провалиться сквозь пол, потому-то мышара и царапал его твердую гладь, и чуть ли не кусал. А тут еще у Крыци началась истерика или что-то вроде того. Она вдруг принялась хохотать и гримасничать, и бубенцы на ее лодыжках и запястьях зазвенели невпопад, и Зилу захотелось все это прекратить, потому что невозможно же так, ну просто невозможно!.. Он смотрел и смотрел на беснующуюся карлицу, и она становилась ему все противней и противней. Он даже испугался, что из-за этого навсегда отвратится от женских прелестей. Особенно его раздражали ее босые пятки. Ну вот почему у нее босые пятки?!
На ожившем приборе древних мелькали циферки и какие-то буквы-слова, сменяющиеся совсем уж странными символами, просьбами подтвердить команду: «Да?», «Нет?», «Отмена?», и что-то нужно было срочно сделать, потому что грозный голос – третий контур защиты – прохрипел на древнем языке что-то угрожающее. Прозвучало это спокойно, деловито, но все равно угрожающе, потому что нельзя добродушно пробубнить о несанкционированном – что бы это значило, а? – проникновении и о том, что территория резервной Ставки будет зачищена, а потом начать обратный отсчет, как было уже наверху.
Услышав про зачистку, Даль забрался на свою баррикаду из диванов и принялся смешно подпрыгивать, будто всерьез рассчитывал, что сможет добраться до подвижного потолка, который, приоткрывшись ему навстречу, пустит его обратно.
С лица Зила закапал холодный пот – родниковая вода зимой теплее.
– Почему ты босиком? – спросил он у Крыци, сумев переорать вой сирены. Ему важно было знать, почему она босиком. Важнее этого ничего на свете не было.
«Сто».
– Что?.. – шевельнула она губами, не прекращая своих ужимок.
«Девяносто пять… девяносто четыре… девяносто три…».
Время невыносимо быстро утекало, просачиваясь между пальцев на босых ногах карлицы, а Зил до сих пор не узнал, почему она, эта крохотная женщина, прыгает перед ним босиком. Да он так сдохнет тут – и не узнает. Но этого никак нельзя допустить.
И тогда он сорвался на крик:
– Крыця, почему ты босиком?!
Спрыгнув с диванов, Даль заслонил ее собой, а Зубастик неодобрительно покосился на Зила и перестал ломать клыки о пол.
Крыця перестала изгибаться и принялась говорить быстро и сбивчиво, из-за воя сирены Зил не услышал ни слова, но понял смысл сказанного, потому что внимательно смотрел на ее губы:
– Я всегда и везде хожу босиком. Кожа у меня на ногах не чувствительна ни к колючкам, ни к жару, ни к холоду, так что обувь мне не нужна, понимаешь, моя кожа, мои ноги, вот у тебя руки такие, а у меня…
«Семьдесят два».
Только стоило ей открыть рот, и ее понесло. Карлица рассказала Зилу, что она из команды княжеских шутов, потому что она очень ловкая и умеет жонглировать, и фокусы она просто прекрасно показывает, всем нравится, особенно женам князя, а еще она отлично делает сальто, без разминки садится на шпагат, задорно хохочет – хотите, я вам похохочу, вам понравится, ну, давайте я похохочу, – и когда она смеется, у нее на щеках появляются ямочки, у нее пепельно-серые волосы по щиколотки, если она их распускает, она совершенно седая, уж такая родилась… Когда же она начала рассказывать, что у нее никогда не было молочных зубов, а теми, что проклюнулись сразу после рождения, она может перекусить стальной прут, Зил понял, что и сам не молчит, что он подробно рассказывает Далю о том, как он любит маму и сестру, как скучает по погибшему от руки следопыта бате Лиху, сколько ему всего пришлось пережить, и что он на самом деле полукровка, которого укомплектатор наградил зачем-то «птицей». У говорца рот тоже как открылся, так и не закрывался, и если бы Зил его слушал, то узнал бы много интересного о подземельях Моса, о торговцах бодрящей травой, о том, как говорца нанял генерал Барес, – он ведь твой отец, да, Зил? – чтобы шпионить за князем Мором и доносить обо всем, что происходит в землях чистокровных…
Это все было неправильно, такая разговорчивость не была присуща никому из них, и уж тявкающий что-то Зубастик точно не должен был разевать лишний раз свою пропахшую тухлятиной пасть.
«Двадцать пять… девятнадцать…».
Босые пятки Крыци. Босые пятки. Ну почему они не давали Зилу покоя?! Вот сейчас, перед смертью, третий контур – это не шутки, почему он думал только о ее босых пятках?..
Хохоча, карлица подбежала к нему и, подпрыгнув, зачем-то ударила его ногой. Сработали навыки, полученные Зилом от Фелиса и Бареса, тело само, без участия разума, среагировало на атаку – защищаясь, Зил выставил левую руку, потому что правая висела плетью, он не мог и пальцем на ней пошевелить, ведь файер обглодал ее до костей, оставив конечности лишь тот минимум, который не позволит организму начать ее отторжение. Пятка у Крыци оказалась не только маленькой и мозолистой, но и удивительно тяжелой, будто не пятка это была, а гранитный окатыш, запущенный в Зила вздорной блондинкой Лариссой, погибшей на Поле Отцов и там же воскрешенной Трастом. Голая пятка и левая рука… Мысли путались, вой сирены мешал думать, собраться с мыслями никак не получалось, ну никак! Левая рука, «птица» на левой руке… «птица» открыла замок в верхней комнате Ставки…
«Десять… пять…».
Зил шагнул к рабочей столу, с прибора на котором Крыця устроила весь этот бардак, и приложил к этому прибору «птицу».
И через миг пришло понимание.
Этот прибор – устройство ввода и вывода информации, экран сверхплоского – тоньше человеческого волоса! – монитора, связанный напрямую с суперкомпьютером, прибором из приборов, который был тут везде, пол был частью его, стены были частью его, потолок тоже был частью этого сверхмощного и ужасного умного прибора, и даже столы тоже были его частью, и только разве что диваны тут, в Ставке, не имели никакого отношения к суперкомпьютеру. Но главное, что «птица» и этот суперкомпьютер тут же подружились и обменялись пакетами информации, и вой сирены вместе с угрожающим голосом стихли, а у Крыци сразу пропало желание гримасничать и хохотать. Даль спрыгнул со стола на пол и почесал затылок.
– Тональность этого звука вызывает неадекватное поведение у людей, – в наступившей звенящей тишине пояснил леший теми словами, которые передала ему «птица», которая сама узнала все это и много еще всякого от суперкомпьютера. В этих словах таился смысл, который благодаря «птице» он не столько понимал, сколько ощущал, поэтому ему и трудно было передать это ощущение звуками. – Под воздействием определенных частот и определенной громкости человек полностью теряет способность верно оценить происходящее вокруг, на него нападает болтливость, и при этом он говорит только правду, что позволяет операторам-кибервоинам выявить диверсантов и… А вот и они, последние обитатели Ставки.
Бесшумно открылись в стенах ниши, выпустив наружу рабочие кресла с теми, кто сидел в них до последнего, кто погиб на боевом посту. Все они были киборгами – еще людьми, но уже не совсем людьми, потому что половина органов в их организмах военные доктора заменили на искусственные, более надежные и эффективные, чем те, что давались человеку от природы. Но вот незадача – эти прекрасные искусственные органы, сумев устоять под напором электромагнитного импульса и проникающей радиации, ослабленных толстыми стенами бункера, поддались воздействию боевого вируса, запущенного в операционную систему суперкомпьютера. Этот вирус отключил искусственные органы, мгновенно убив киборгов, и был он так странно скомпилирован, что суперкомпьютер, созданный лучшими умами Министерства обороны, не смог ему противостоять ни миллисекунды!.. Одного из самых совершенных приборов древних – супер, называй его супером, Зил, ему так нравится – до сих пор возмущала и доводила до отчаяния гибель операторов, обслуживавших его и взаимодействовавших с ним.
На полу проступили, как бы выдвинулись из него на чуть-чуть, бледно-зеленые полосы шириной в пару пальцев – линии управления, не только постоянно поддерживающие контакт между супером и кибервоинами, но и контролирующие передвижения по помещению кресел – ложементов, они ведь так называются. Вот они, ложементы эти, и двинули к определенным уставом боевым местам, то есть к столам, которые тут же, одновременно с открытием ниш-хранилищ, начали трансформироваться в рабочие пространства, напичканные экранами-тачпадами и кучей слотов и различных разъемов, подключение к которым – при наличии доступа, конечно, – позволяло, к примеру, вести патрулирование эскадрильями дронов в воздухе над Атлантикой (что за Атлантика такая?..), наносить удары сеймическим оружием и при этом координировать пехотные и механизированные подразделения в руинах захваченных городов. С легким, едва слышным жужжанием столы закончили трансформацию. Все вокруг было как бы бутафорией до поры до времени, но при этом все стало функциональным, когда понадобилось.
– Мать, роди меня огромную обратно, что это?! – вытаращив глаза и тихонечко зазвенев бубенцами, воскликнула Крыця.
И Зил ее чувства вполне разделял, ибо в креслах сидели – были закреплены в них, сращены с ними нервами и седалищами – самые странные существа из виденных когда-либо Зилом. Даже полукровки казались ему менее странными и чужими, чем эти древние чистяки, сохранившиеся за девять веков так хорошо, будто они умерли минуту назад.
Минуту? Что за минута такая? Ах, минута, ясно…
Микроклимат – еще одно понимание, еще одна вспышка в получившем новую информацию мозге – в резервной Ставке поддерживался такой, что ни одна вызывающая гниение бактерия здесь не могла просуществовать достаточно долго, чтобы вызвать разложение трупов. В отличие от компьютерного вируса, убившего людей, но пожалевшего почему-то систему. Почему пожалевшего?.. Супер этого не знал, так что и Зилу вряд ли стоило пытаться понять то, для чего даже у древних не было понятий и терминов.
У кибервоинов, одетых в пятнистые изолирующие костюмы, были ампутированы руки и ноги. Конечности им заменяли толстые разноцветные кабели – волокно, способное передавать с огромной скоростью данные, сращенное с плотью и с нервами так прочно и так надежно, что любой отклик на команду поступал в суперкомп за столь ничтожную долю мгновения, что ее невозможно даже представить, но при этом долю такую значительную, что она определяла судьбы миллионов в Третьей мировой. В ложементах кибервоины проводили всю свою жизнь, и потому в них были встроены дефекаторы. В других креслах – самых современных – дефекаторов не было, потому что те, кто размещали на них свои тощие седалища, седалищами по природному назначению больше не пользовались – у них, у этих храбрых воинов самой страшной войны в истории человечества, просто не было желудка и прямой кишки, поддержание жизнедеятельности у них было принципиально иным, но более подробной информации у супера на этот счет не было. На специальных подставках ложементов тех кибервоинов, кто все же употреблял пищу перорально, стояли чашки обязательно с глупыми картинками и надписями, и в чашках еще остался налет, когда-то бывший черным кофе, напитком таким, с добавлением тростникового сахара.
– Леший, не молчи. Все-таки что это? – повторив вопрос карлицы, альбинос шагнул к развернутому столу, на котором он только что прыгал, точно котенок перед машущей ему ладошкой. – Кто все эти… люди?
Будто только того и дожидаясь, чтобы к нему подошли, стол развернул столешницу вертикально, а от верхних – теперь верхних! – ножек к нижним протянулись тончайшие экраны-мониторы, чтобы создать замкнутое пространство минимум с трех сторон воина-оператора. Древние считали, что даже киборгам нужно оставлять путь для отступления, так они лучше работают. Якобы оставлять, учитывая местную систему защиты и глубину подземелья. Однако в случае глобального конфликта – Зил узнал об этом, бросив взгляд на стол-трансформер, – кибервоинов лишали такой малости, как отсутствие экрана за спиной, потому что солдат куда эффективнее уничтожает заклятого врага, которого и так искренне ненавидит, когда уверен, что отступать ему, герою войны, и его родным, жертвам войны, больше некуда.
А ведь как только в резервной Ставке умер последний кибервоин, имеющий право на ведение боевых действий, она перешла в режим консервации, затем – через сто лет отсутствия приказов из главной Ставки – в режим длительного хранения, тем более что диагностика выявила неполадки со связью. Сейчас, как только внутри резервной Ставки появились люди, имеющие доступ ко всем ее боевым системам – «птица» имела, а значит, имел такой доступ и Зил, – супер произвел расконсервацию всего и вся и попытался вновь связаться с главной Ставкой. Увы, связи не было до сих пор.
Все пространство вокруг Зила озарила невидимая остальным вспышка молнии, которой, конечно же, на самом деле не было – и пришло окончательное понимание того, как и что в Ставке было устроено, как осуществлялась связь. А еще у него перед глазами будто развернулась объемная карта-схема устройства Ставки, всех ее шахт, коммуникационных стволов, служебных помещений, боевых рубок и ангаров. Содержимое последних его особенно заинтересовало. Вместе со вспышкой молнии очередной огромный пласт знаний о Ставке и прежнем мире навсегда занял место в мозге Зила, став его неотъемлемой частью, его сущностью.
– Даль, Крыця, послушайте меня, если бы я не успел с помощью «птицы» связаться с супером, таким прибором древних, помещение было бы заполнено смертельным газом, и мы… В общем, неважно, кто эти… эти существа. Их нет, они давно мертвы, они погибли вместе со всем своим миром, вместе со всеми ужасами той войны. А важно то, что я теперь знаю, как нам в обход хряцарей и прочих тварей подземелья выбраться на поверхность. А еще я теперь знаю, как уничтожить Родда. Вы со мной?
Переглянувшись, карлица и альбинос кивнули. Мышара, забравшийся было на труп кибервоина и уже примерявший на зуб прочность изолирующего костюма, спрыгнул с ложемента и, подбежав к лешему, потерся о его ногу.
Взглянув напоследок в глаза кибервоинам – те будто подмигнули ему, – Зил с помощью объемной карты резервной Ставки, возникающей перед его мысленным взором по желанию, без труда нашел следующий подвижный пол – или потолок? – то есть транспортную грузовую платформу. Платформа бесшумно опустила троицу людей и Зубастика к такой же, как и выше, лестнице, ведущей на третий, еще более глубокий уровень Ставки. Конечно же, и тут должен был врубиться очередной контур защиты, только уже без обратных отсчетов, без пулеметов, без особых вибраций и угрозы умерщвления газом. Сумевших проникнуть сюда диверсантов убивали без предупреждения после пересечения второй ступеньки лестницы – просто валили с ног, пока они – такие расторопные малые! – не успели сделать чего нехорошого, не смогли напакостить в одном из самых важных оплотов национальной безопасности. Про национальную безопасность Зил сам пока что ничего не понял, но почему-то вдруг преисполнился необъяснимой гордости. Мол, он – один из тех, кому позволено здесь находиться и управлять судьбами народов, защищая одних – хороших, просто прекрасных, наших  – от других, ублюдков, сволочей, нелюдей, фашистов и падали, годной только на то, чтоб ей удобрили самую худую и пустую землю там, где будут расти лишь сорняки. Зилу стало не по себе от того, сколько ненависти «птица» передала ему от супера. Да он проклятых полукровок в детстве и еще недавно, пока не столкнулся с ними лицом к лицу, меньше ненавидел, чем одни древние – других!..
Чтобы отвлечься от тошнотворных мыслей, от мечтаний о кровавых жестоких расправах над врагами, Зил завертел головой, осматриваясь.
Да, третий уровень Ставки был куда больше предыдущего. Больше примерно в сотню раз, если округлить и не вдаваться в подробности: и вглубь больше, и вширь, и в длину. И Зил почувствовал эти внушающие уважение размеры сразу, сам почувствовал, без подсказок «птицы», хотя, конечно же, эта информация уже вовсю бурлила в нем, вынося на поверхность все новые и новые подробности, от которых его мутило, от которых ломило в висках и свербело в носу. Почувствовал он это сам – вопреки тому, что все пространство, кроме подвижной платформы-пола-потолка, было погружено во тьму. Ему помогли инстинкты и навыки, полученные от тайгеров в Мосе и Минаполисе, из-за этого он как будто становился все ближе к полукровкам, хотя у него и не было крыльев, полосатого хвоста с шипом на конце и голубой кожи.
– Как темно… – пробормотала Крыця. – Где мы?
– Сейчас увидишь, – сказал Зил.
И тотчас вспыхнули, осветив все вокруг, тысячи прожекторов.
Первым пришел в себя Зубастик. Он резво метнулся вниз по лестнице, и – вторая ступенька успешно пройдена! – остался цел. Это означало, что защита определила их всех как своих. Радостно попискивая, мышара заметался по совсем уж огромному помещению, потолок и стены которого были обшиты сталью, а пол был выложен квадратными чугунными плитами с рифлением.
Чего тут только не было! Там – какие-то толстые и тонкие стальные и пластиковые трубы, вырастающие из пола и протыкающие потолок. Тут – трубы, которым вверх расти не хотелось, поэтому они пронизывали ангар – а вокруг был именно ангар № 1, если верить карте, – от стены к стене. Там и тут змеились по полу, по стенам и по потолку толстые пучки силовых кабелей. Мерцали здоровенные экраны, сообщавшие в режиме реального времени о состоянии различных систем, о степени загрузки аккумуляторов, о запусках базовых генераторов взамен аварийным, о подключении основной системы фильтрации воздуха… Самое забавное, что все эти цифры и слова, мелькающее на экранах и быстро сменяющиеся, больше не казались лешему непонятными и загадочными. Вместе с пакетом информации, полученным от супера, он овладел, кажется, знанием языка древних.
Кажется? Так надо проверить!
– S uma soyti, – попробовал он сказать так, как говорили те, кто чуть ли не с самого рождения обитали в резервной Ставке.
– Леший, что ты сказал? – насторожился Даль, Крыця тоже посмотрела на Зила неодобрительно, хотя, конечно, не поняла смысла сказанного.
И только Зубастику было все равно, на каком языке издает звуки его новый хозяин (после гибели дрессировщика мышара сразу проявил свою привязанность к лешему – спас его от файера, к примеру). Мышара прыгал по полу, вертелся, пытаясь ухватить себя за хвост. Но вскоре ему надоело играть, и он забрался в щель между большими стальными коробами, сплошь утыканными пучками кабелей, – это были трансформаторные подстанции, которые, судя по карте, питали… Что это за станции такие и как они кого-то или что-то питали, Зил пока что решил не обдумывать, а то вдруг голова лопнет и мозги из ушей потекут. Но именно туда-то, к станциям этим, Зилу и нужно, к этим стальным коробам размером с хороший дом на сваях, а точнее – к тому, что находилось за ними, скрытое занавесом из промасленного брезента, подвешенным на балках к высоченному – мер тридцать до него – потолку.
Пока Зил шел к занавесу, – Крыця и Даль, часто останавливаясь и вертя головами по сторонам, семенили за ним – он чувствовал, как у него между висков распаковываются, проникая в мозг, бесчисленные массивы информации, щедро подаренной ему супером.
Нужно было поделиться со спутниками хотя бы малой частью того, что он узнал:
– У предков были проблемы с человеческими ресурсами. Проще говоря, генералы знали, что уже сразу после начала военных действий мобилизировать им будет некого. Поэтому вместо людей должны были воевать роботы.
– Роботы?.. – В голосе Крыци явственно слышалось сомнение.
– Боевые машины, – пояснил леший. – Вроде самоходок полукровок, только мощнее и разнообразнее. Были – и есть еще! – роботы, способные преодолевать по воздуху тысячи и тысячи киломер. А другие машины погружались на киломеры вглубь океанов и способны были незаметно всплыть у вражеских берегов, чтобы с близкого расстояния нанести удар по ним.
– Машины на такое способны? – теперь уже засомневался и Даль. – Да ну. Не верю.
На ходу обернувшись, Зил улыбнулся ему:
– И все-таки, дружище, я тебя не обманываю. Да ты сам сейчас сможешь в этом убедиться. Постойте пока здесь. А то мало ли…
Он подошел к простейшему пульту управления, несравненно более примитивному, чем супер. Перед глазами тут же возникла инструкция по пользованию пультом – с нарисованными и движущимися картинками, очень похожими на реальность, это была как бы чья-то зафиксированная память, но не совсем так, это называлось «видеоурок». Так что, когда Зил остановился у пульта, он безошибочно нажал нужные кнопки – и зажужжала у потолка кран-балка, довольно быстро сдвинув в сторону пласт брезента, провисающего до самого пола.
И только это случилось, Даль – бесстрашный Даль! – отшатнулся, подбородок его задрожал. Крыця вскрикнула и тут же зажала себе ладонью рот, из глаз ее брызнули слезы. Зил непроизвольно сжал кулаки и расправил плечи. На броне робота универсальной камуфлированной расцветки – а за брезентом скрывался именно человекоподобный боевой робот, мощь и красота высотой около десяти мер – чернела пятиугольная звезда в красной окантовке, страшный символ Третьей мировой. Каждый чистокровный знает с детства этот знак смерти и опустошения, болезней и мора, зараженной воды, земли и воздуха, гибели миллиардов людей в пожарах, от радиации и от последовавшего голода…
– Какие вы нервные, – попытался разрядить обстановку Зил. – Это с непривычки. Небось когда эту дрянь видишь в десятый раз – уже не тошнит. А в сотый уже и не будет трясти от ненависти.
– Ну-ну. – Даль сплюнул на пол. – С помощью этой меченой штуковины ты собираешься разделаться с Роддом?
Корпус и манипуляторы робота – тело и конечности андроида! – состояли из сотен тысяч композитных камер, пронизанных нитиноловыми нитями-нервами. Благодаря суперу и «птице» Зил уже знал, что нитинол – сплав титана и никеля – обладает эффектом памяти и потому идеально подходит в качестве материала для создания искусственных мышц: нагретый электротоком нитинол расширяется, а, остыв, сокращается. Благодаря этому свойству нитинола робот-андроид мог бегать по пересеченной местности, поднимать тяжеленные грузы и предельно четко повторять движения оператора-человека, размещенного в его капсуле управления. К тому же этот андроид – модель «Гром-IV» – был вооружен двумя ракетными комплексами на пилонах, закрепленных на его предплечьях, и двумя крупнокалиберными зенитными пулеметами, к каждому из которых придавалось по две тысячи патронов в коробах, – пулеметы на турелях крепились к плечам андроида. Автоматическая противотанковая пушка позволяла уничтожать бронированные цели снарядами с обедненным ураном. Отдельного внимания заслуживал огнемет. Еще на борту андроида имелся постановщик тепловых помех, система противорадиационной и химической разведки и еще множество всяких необходимых в бою устройств.
По достоинству оценив огневую мощь «Грома» – по каждому типу вооружения в голове у него мгновенно пронеслись видеоуроки, – Зил кивнул альбиносу:
– Да, мой бледнолицый дружище. С помощью этой, как ты говоришь, штуковины и собираюсь. И не просто собираюсь, а разделаюсь.
– А тут еще есть такие?
– Полно. – Зил обвел руками помещение, намекая, что за брезентовыми ширмами, которых в ангаре было несколько десятков, скрывается множество промасленных сюрпризов, топливные баки которых заправлены под завязку, в магазинах комплект бронебойных и зажигательных патронов, а на пилонах тесно от ракет с тепловым наведением. – И такие, и другие. Тут всяких полно.
На лице Даля четче проступил рваный шрам.
– В таком случае, леший, я думаю, ты не будешь против, если я и себе присмотрю одного?
Вот уж удивил альбинос лешего, так удивил. Неужели предлагает свою помощь?..
– Даль, зачем тебе это, дружище? – Зил скрестил руки на груди. – Мы ведь договаривались разбежаться, только доберемся до Моса. Ты нашел свою подругу, Крыця с тобой. Тебе больше нечего делать в городе, поднимемся наверх – и уходи, тебе со мной не по пути. Это у меня с Роддом счеты, не у тебя.
Глядя в пол, Даль покачал белокурой головой:
– Я ненавижу чистяков с тех пор, как родители продали меня в рабство. Ненавижу искренне и желаю их всеобщего уничтожения. Но то, что происходит в Мосе… Леший, это неправильно. Это противоестественно. Даже с рабами нельзя так обращаться. Даже с теми, кого ненавидишь всем сердцем. Это нужно остановить.
Крыця встала рядом с альбиносом и взяла его за руку:
– Мальчики, я с вами. Расскажите, что делать, и я с вами.
Зил решил не отговаривать их. Во-первых, на бессмысленные долгие разговоры у него просто не было ни времени, ни сил. Во-вторых, он не был уверен, что самостоятельно справится с Роддом. Боевой робот-андроид – хорошо, а верные соратники, проверенные невзгодами и схватками, куда лучше. Ну а в-третьих… Да просто вместе веселей не только пировать, но и умирать!..
Леший подошел к добровольцам, искренне изъявившим желание последовать за ним, и огорошил их своим требованием:
– Мне нужна ваша кровь. Даль, сделай надрез на руке себе и Крыце.
Альбинос и карлица тотчас переглянулись, явно пожалев о своем опрометчивом решении выступить на стороне Зила в грядущей битве не на жизнь, а на смерть. Они еще на поверхность не поднялись, а уже засомневались в нем. Плохо.
Над головой равномерно, чтоб нигде не образовалось тени, освещали все вокруг прожекторы. Боевые машины с нетерпением ждали загрузки своих экипажей.
– Друзья, я не шучу. Нужна кровь. Иначе у нас ничего не получится. – Леший уже собрал у себя в голове нужный ком знаний по управлению всеми бронированными пехотными средствами, хранящимися в ангаре № 1, всеми средствами коммуникации в бою, всем стрелковым, ракетным, минометным и прочим вооружением, установленным на пехотных средствах, то есть на роботах различных модификаций.
Первой решилась Крыця – закрыв глаза, она укусила себя за руку. Из ранки потекло, закапало на пол.
– Прикладывай раной к «птице». К родимому пятну на моей руке. Да, вот так, да.
Зил едва успел подхватить потерявшую сознание карлицу, иначе та рисковала серьезно пораниться, рухнув на пол. Не хватало, чтоб она еще башку тут расшибила! Зил посадил ее на пол.
Немного помедлив, Даль последовал примеру подруги – прокусил себе руку.
Дарить знания оказалось вовсе не больно и даже приятно. Зил почувствовал что-то вроде легкой нежности, вроде той, что испытываешь к родному человеку в конце долгого дня, проведенного вместе.
Когда весь ком информации по крови добрался до черепа, покрытого бесцветными от природы волосами, Даль отшатнулся, не устоял и упал на колени, из носа у него хлынула кровь, лицо побагровело, из глаз потекли слезы. Он хотел что-то сказать Зилу, открыл рот, но получилось только промычать. Причитая, Крыця, которая уже очнулась, подползла к нему, принялась обнимать его, гладить по голове.
Оставив парочку в обнимку приходить в себя, Зил не без труда вскарабкался к бронеотсеку капсулы управления – по специальным выемкам на наружной обшивке «Грома», тут и там помеченной надписями для техперсонала. Попробуйте влезть на андроида десятимерной высоты, если у вас одна рука болтается вдоль тела, потому что ее обглодали до костей. До этого момента леший гнал от себя мысли о том, что он стал калекой, не до того было. Да и теперь он не очень-то беспокоился о себе – его всерьез волновало лишь то, что из-за потери конечности он не справится с «Громом», хотя пакет знаний, полученных от супера, утверждал, что боевым роботом может управлять даже полный идиот.
Зил открыл люк капсулы и змейкой скользнул внутрь.
Внутри все было отделано пластиком и силиконом, и все было светлым – белым, голубым и цвета первой весенней травы, будто это не капсула управления гигантской машиной, предназначенной для уничтожения солдат, техники и укреплений, а комната семилетней девочки, только плетеных кукол и рюшечек не хватает. Зил поймал себе на мысли о том, что давно уже без содрогания относится к изначально мертвым вещам, что его совсем не раздражает их запах. Он втянул воздух через ноздри – пахло войной, и светло-зеленый упругий силикон ложемента под седалищем не мог обмануть на этот счет Зила. Никакая это не детская комната.
– Леший, ты как там наверху?
– Порядок. А у вас там?
– Мы с Крыцей прогуляемся по ангару, выберем себе что-нибудь.
– Приятных обновок, тут вам не скрипуны какие, тут все в масле. – Скрипунами батя Лих называл древних роботов, до сих пор несущих службу на боевых постах где-нибудь в отдаленных местах, где на них иногда натыкаются люди. – Не задерживайтесь только.
Прямо над головой Зила на растяжках висел шлем, и был этот шлем не просто большой, а огромный, как будто для гиганта-великана. Да в этом шлеме поместились бы за раз три таких головы, как у Зила. От затылочной части шлема уходила в подголовник кресла гофрированная трубка, которая при необходимости растягивалась и складывалась. Вся поверхность шлема была матово-черной и вместе с лицевой пластиной казалась вообще непрозрачной. Зил сунул голову внутрь – и тотчас шлем уменьшился в размерах, обхватив его череп крепко, но при этом не причинив неудобства, разве что леший перестал что-либо видеть. Но тут в уши, в рот и в глаза ему затекло что-то холодное, и он тут же непроизвольно попытался рукой выцарапать из ушей и глаз лишнее, но его пальцы лишь скользнули по гладкой внешней поверхности шлема. Выплюнуть холодное изо рта тоже не получилось. Впрочем, холодное быстро стало теплым, а в ушах что-то щелкнуло, и Зил услышал кряхтенье Даля и причитания Крыци. Ясно, жидкость, попавшая в уши – это такой гель-динамик. Перед глазами наконец-то прояснилось, и Зил одновременно увидел ангар снаружи робота и то, что происходило в капсулах Даля и Крыци – те удивительно быстро определились с обновками.
– Эй, Крыця, дружище Даль, слышите меня?
Они слышали, появилась связь с динамиками их капсул.
– Надевайте шлемы, эти черные большие штуковины, и ничего не бойтесь. Просто разрешите знаниям заполнить ваши головы и делайте все по инструкции.
Тут он заметил, что пока отвлекся на шлем и на товарищей по оружию, к его рукам и ногам, к груди и животу сами собой, точно пиявки, прикрепились гофрированные трубки, выдвинувшиеся из подлокотников кресла и его основания. Интимные части его тела тоже не остались без внимания трубок вдвое толще тех, что закрепились на конечностях, – и то верно, в бою по надобности в кустики не сбегаешь.
– Друзья, как ощущения? – Зил почувствовал, как его всего от пяток до темени оплело упругой сетью.
– Отлично, Зил, блеск просто! Меня вот только что закрепило антиударными растяжками, я как муха в паутине.
– Леший, у меня нормально, тоже как муха. Тестирую системы. Вроде с этого надо начинать.
– Зил, я тоже тестирую!
– Не забудьте проверить системы огня… Там пальчиками шевелишь, все включается. Ну, разберетесь. – Зил как раз тоже занимался тестировкой систем, но сейчас его куда больше интересовали полетные двигатели.
Так-с, они в норме, и топлива во встроенных в них баках под самые уплотнители крышек. А значит, можно испытать «Гром» в режиме полета?! Да! Зил с удовольствием подтвердил команду пуска и дал напряжение на движки. Тотчас из сопел вырвались огненные струи, андроида ощутимо толкнуло в спину, «Гром» едва удержался на ногах, еще немного – и снес бы пульт управления кран-балкой. Зил с сожалением дал отбой. Надо еще приноровиться к этому режиму, прочувствовать реакцию искусственного организма на движения организма человека. А в ангаре для этого слишком мало места. Так что, леший, засиделся ты, точно кротоид, под землей, пора на поверхность. Уж там-то полетаешь, как пташка, над городом!..
Лешего немного мутило от полученных знаний. Глаза то и дело заволакивало багровой искрящейся пеленой. Он знал, что Далю и Крыце сейчас хуже, чем ему, потому что у них нет привычки к вкачиванию в мозг таких значительных объемов информации. Но все неприятные ощущения затмевала радость власти над бронированной мощью и жажда мести. Родд должен получить по заслугам, а остальное перетерпится, тем более вскоре – они не успеют еще в бой вступить! – тошнота пройдет, зрение полностью восстановится.
Зил-«Гром» сделал первый шаг – и пол дрогнул под его стальной пятой. Ух, да он точно своими собственными ногами по ангару прошелся!
Одновременно с Зилом начал движение альбинос. Робот-андроид, который ему глянулся, явно был собран позже «Грома», потому что на заводе его броню разрисовали черно-коричневыми разводами с серыми пятнами – похоже, именно такого цвета пейзажи преобладали в начале Третьей мировой. «Богомол» Даля был оснащен дополнительными манипуляторами для разбора завалов, позволявшими основной паре рук при этом не отвлекаться на груды камней и вести огонь. Также у него была лишняя пара ног (точнее, отнюдь не лишняя, когда двигаешься по руинам города). На случай ровной поверхности у «Богомола» имелся гусеничный ход. На уцелевшем после бомбовых ударов шоссе робот поджимал ноги и складывал их вдоль туловища, что служило дополнительным бронированием капсулы управления. Вот как раз сейчас «Богомол» Даля и катил по ангару на гусеницах, только лязгали по чугунным плитам траки. В таком положении «Богомол» был значительно ниже «Грома», но если б поднялся на все свои четыре ноги, его макушка, на которой были установлены два автоматических гранатомета, оказалась бы мер на пять над «Громом».
– Мальчики, подождите меня! – Крыця чуть замешкалась, но совсем чуть-чуть.
Зелено-синяя боевая машина, которую она примерила и осталась довольна, была восьмиколесной, сплошь покрытой противокумулятивными блоками амфибией, при необходимости надувающей под своим брюхом воздушную подушку. Накануне Третьей мировой при разработке планов ведения войны генералы предполагали, что взрывами будут разрушены плотины и затоплены большие территории и что из-за резкого повышения температуры воздуха на планете начнут таять ледники, что тоже значительно уменьшит количество суши и увеличит количество болот. И генералы, в общем, не ошиблись, учитывая, во что превращается пустошь весной: ручьи, реки, грязь… На амфибии класса «Тритон» по пересеченной местности, по топкой почве передвигаться, наверное, одно удовольствие. Передвигаться – и вести огонь из всего вооружения боевой машины: двух пушек, шести пулеметов, ракетных установок и огнемета. А заодно внаброс минировать местность протипопехотными и противотанковыми минами. И это не говоря уже о том, что в десантном отделении «Тритона» помещается до пехотного взвода со всем снаряжением. И никаких тебе стальных рук, ног и прочих манипуляторов. «Тритон» был создан для того, чтобы вместе с бойцами на его борту максимально прижаться к земле-воде и, не отсвечивая, не корча из себя господствующую высоту, приблизиться к позициям противника. Отличный выбор сделала Крыця, к Родду надо будет еще как-то подобраться…
– Все ко мне! – Зил-«Гром» первым встал на грузовую платформу, расположенную между шестью опорами, служащими еще и частью червячной передачи. Как только Зил взглянул на эти опоры, сразу узнал, что за передача такая. Это уже стало привычным, он быстро научился воспринимать новые знания как должное. Скоро привыкнет и к тому, что андроид слушается лешего так, будто его броня всего лишь курточка из плетенки, надетая на тело. Интересное чувство: такая мощь, такая тяжесть, столько тонн нитинола – и при этом такая легкость движений, такая простота!..
Даль-«Богомол» и Крыця-«Тритон» на гусеницах и на колесах вкатили на платформу слева и справа от Зила-«Грома».
Напоследок леший огляделся по сторонам. Кроме ангаров на третьем уровне резервной Ставки имелись автоматический госпиталь, отдельный бункер для высшего командования, склады оружия, горюче-смазочных материалов, радиоактивного топлива, провианта, огромные емкости с очищенной водой, электрогенераторы, фабрика по производству кислорода, буровое и проходческое оборудование и много еще всякого полезного для автономного выживания. Пожалуй, обладай всем этим армия чистяков, она без труда расправилась бы с вооруженными силами Минаполиса. А если бы Зил добрался до главной Ставки – а Зил теперь знал, где она расположена, – он стал бы властелином всей автоматизированный армии древних, всей ее бронетехники и боеприпасов, а не той жалкой мелочи, что хранилась в здешних ангарах и на здешних складах.
Но пока, чтобы сразиться с ублюдком Роддом, лешему и его друзьям было вполне достаточно трех боевых машин.
– Poehali! – скомандовал Зил.
И тут же над ними грохнуло так, что сотрясся весь ангар. Это подорвались заряды, девять веков назад заложенные под улицами древнего Моса, чтобы расчистить тайную шахту, ведущую из подземелья. Сразу после взрыва, натужно гудя, грузовая платформа потащила бронированную троицу вверх, где навстречу «Грому», «Богомолу» и «Тритону» стальными лепестками разворачивался выход на поверхность.

* * *

Застыв с открытым ртом у входа в склеп, Даринка разглядывала существо, которое с виду было вылитый князь Мор, но все-таки не являлось им или было не только им. И как тетушка Ренатта, кинувшаяся обниматься с существом этим, не заметила очевидного? Тетушку ослепил материнский инстинкт?..
Однако долго обниматься им не позволил Родд – чтоб его пожрали плесень и бурая гниль! – который заинтересовался возней у склепа. И вот тогда существо, прикинувшееся князем, проявило себя как настоящий мужчина – любо-дорого было посмотреть на то, как этот мужчина сражался с противными отростками, вот только густые мелкие завитки ее волос так и норовили упасть на глаза, а поправить их из-за шлема на голове не получалось.
– Дочь, прекрати пялиться, – строго сказала мама Селена.
– Ну что это за чушь? – тут же парировала тетушка Ренатта. – Пусть наша махонькая девулечка смотрит. Правда, мой сын – настоящий мужчина?
Даринка покосилась на нее – тетушка что, умеет читать мысли? – и вскрикнула, потому что как раз в этот момент очередной отросток обвил тело князя Мора. Даринка, наверное, сразу умерла бы от брезгливости, если бы Родд к ней еще раз прикоснулся. Правда, если что, она всегда может уйти внутрь кокона. Кокон впитает в себя всю мерзость мира, всю дрянь, каждую гадость – до мельчайшей подробности, но саму Даринку все увиденное и услышанное не будет волновать. Кокон – ее защита. Но у князя Мора не было кокона, он просто вырвался из кольца, похожего на древесное, а затем сломал отросток Родда в трех местах! Ух! Вон и тетушка так засмотрелась на боевой танец своего сыночка, что забыла про стальной цилиндр, в который поместила колбу с прозрачной жидкостью бледно-зеленого цвета. Эта жидкость, как уверяли тетушка и мама, враз уничтожит Родда.
Да уж, двигался князь красиво: прыжки, удары руками и ногами, и все это с неимоверной скоростью и бесподобной грацией!.. Даринка даже едва не прозевала появление на площади странной парочки в сопровождении двух десятков мертвецов.
То, что это были мертвецы, разглядел бы и слепой: ты труп, если у тебя нет головы или есть сквозная дыра в животе размером со среднюю тыкву, и не важно, что ты при этом стоишь на двух ногах, шевелишь руками да размахиваешь алебардой, корча из себя живого. Кстати, размахивать алебардами мертвецам пришлось потому, что на них набросились малолетние гаденыши, прислужники Родда, которые выполняли его приказы не из-за тонжерра – тонжерр не подавлял их волю, – а потому что им нравилось подчиняться великому могучему Родду, который был куда круче их родителей и учителей.
Малолетки ловко швыряли в мертвяков камни, которые сами заранее, похоже, выковыряли из мостовой. И целью их были вовсе не мертвяки, как поняла Даринка, а те двое, которых мертвяки защищали своими телами, – рыжий высокий парень с отстраненным взглядом и слишком уж прыгучая девчонка, которая так и норовила швырнуть в детишек их же камнями и у которой за спиной болталась боевая секира. А еще Даринка заметила, что отростки Родда боятся приближаться к парочке, только к ходячим мертякам подползали, да и то не так близко, чтобы схватить их.
На площади становилось все интересней и интересней, так что кокон Даринка решила оставить на потом.
Да и родимое пятно – бабочка-махаон, расправившая крылышки на предплечье левой руки, – не зудело. Значит, все шло по плану.

* * *

Центральная площадь Моса поразила Лариссу обилием трупов.
Она видела горы безжизненных искореженных тел на Поле Отцов, видела сожженных рыбаков – и взрослых, и детей – в поселке на берегу Кипяточки, где прожила почти всю жизнь. Да, в конце концов, она вошла в город в сопровождении мертвых воинов, поэтому думала, что никакая смерть уже никогда не сможет поразить ее. Как же Ларисса ошибалась!..
С содроганием она смотрела на тысячи тел в разной стадии разложения, над которыми с оглушительным гудением вились облака насекомых. Тут и там среди трупов извивались гигантскими червями «корни» Родда.
И еще птеры… Их было так много, что, казалось, все крыши и все стены зданий, окружающих центральную площадь Моса, были в несколько слоев покрыты черными хитиновыми телами, которые постоянно двигались, копошились и скрежетали. Еще больше птеров парило над городом, ожидая, когда можно будет упасть на беззащитную добычу внизу. Почти все они были перемазаны свежей и запекшейся человеческой кровью, у многих к лапам и жвалам прилипли кусочки плоти, за кем-то волочились гроздья кишок.
Лариссу замутило от этого зрелища, зато Траст смотрел на побоище чуть ли не с восторгом, глаза его горели, на щеках выступил румянец, он нервно облизывал губы и даже вспотел от возбуждения. Из-за перемены, случившейся с ее верным толстым другом – мысленно, так, чтобы он не услышал , Ларисса по-прежнему называла его толстым, – ей стало еще хуже, совсем нехорошо, да прямо-таки хуже некуда, потому что она старалась спокойно относиться к существу, стоявшему рядом с ней и принявшему облик ее друга. Но разве можно было любить тварь, которую возбуждает смерть?! И чем сильнее Ларисса ненавидела то, чем стал Траст, тем сильнее становилась ее связь со стаями птеров, слетевшихся сюда со всех Разведанных Территорий. Тончайшие нити, тоньше тех, что плетут крохотные паучишки, обитающие в темных углах человеческих жилищ, зазвенели натянутыми многожильными тросами. Ларисссу с невероятной силой потянуло к крылатым подопечным, жаждущим ее присутствия, звавшим ее, молившим ее, одновременно сестру и праматерь, прийти к ним, сполна почувствовать и ощутить их радость, их наслаждение, их сытость и триумф.
Однако сделай она хоть шаг к ним навстречу, хоть полшажочка, просто обозначь она такое намерение, только допусти такую мысль – и ее уже ничто не смогло бы остановить. Ее бы понесло к ним! Она бы шла по трупам себе подобных, и птеры щупали бы ее своими лапами, трогали бы жвалами, подставляли бы черные бока, чтобы она погладила и приласкала. И она растворилась бы в их простых желаниях и больше не ощущала бы желаний своих – и перестала бы быть собой.
Но она не поддалась.
Не шагнула.
Не допустила.
– Колдун поедает трупы, я чувствую это, – сказал Траст, тронув Лариссу за плечо и тем самым вырвав ее из мрачных видений и ослабив ее связь с падальщиками. – И насыщаясь, это чудовище становится сильнее. Надо побыстрее найти Зила! Еще немного – и никто из нас не выберется из Моса, сколько ни натирай себе под носом мазью!..
Мазь, которую Лариссе дал Майдас, ее приемный отец, отпугивала всех существ, которыми Родд управлял с помощью тонжерра, но над теми, кто совершал поступки по собственному усмотрению или же добровольно выполняя чужие приказы, мазь была не властна. Если нет в существе пахнущего тиной и розами тонжерра, то чудодейственной мятой, растущей у кромки воды, его не отпугнуть. С крыш домов, окружающих площадь, из окон, из-за спин рабов Родда, послушно ждущих своей очереди на заклание, в Траста и Лариссу – целились, несомненно, в них – полетели ножи и вилки, булыжные камни и глиняные бутылки, кувшины и прочее увесистое и острое, чем можно причинить увечье и даже убить. Многое просто не долетало, а что все-таки оказывалось рядом с некромантом и его спутницей, попадало в их охрану – в окружающих парочку мертвых воинов. И все же каждый предмет, угодивший в грудь охраннику-мертвецу, сопровождался криками ликования, хотя настоящая цель так ни разу и не была поражена.
– Дети цветов, – безошибочно определила Ларисса тех, кто на них напал. – Ученики Родда, его верные послушники.
– Сколько же их тут… – Траст покачал головой, сомневаясь в ее выводе. – В пещере Родда было несколько десятков, от силы сотня, а тут – больше тысячи.
Из всех окон домов у площади торчали детские головы. На крышах среди хищных птеров, а то и вовсе по хитиновым панцирям бесстрашно бегали фигурки, поросшие цветами, – и летели вниз булыжники, куски черепицы, строительный мусор. Один булыжник угодил-таки Трасту в плечо. Рыжий стиснул зубы и сделал вид, что ничего страшного не случилось, но все же на миг он ослабил барьер, который они оба все чаще выставляли между друг другом и который научились делать все толще и все непроницаемей, и тогда Ларисса отчетливо, будто это ее ударило, почувствовала пронзившую Траста боль.
Девушка рассвирепела и потеряла над собой контроль.
Она схватила булыжник, угодивший в Траста, и, высоко подпрыгнув над строем мертвецов-охранников, с силой швырнула в ближайшее окно – попала прямо в детское лицо, брызнуло алым, тельце исчезло из оконного проема и больше не возникло в нем вновь. И еще один камень нашел свою жертву. И еще один!..
Ответом на это стал усилившийся, казалось, раз в десять град булыжников. Теперь уже досталось не только Трасту, но и Лариссе, причем не раз, не два, не пять раз. По лицу блондинки текла кровь. Траст припал на одно колено. Мертвецы безучастно принимали удар за ударом, хрустели кости, проламывались черепа. Долго так продолжаться не могло, любой булыжник, прилетевший с крыши, мог стать для Лариссы и Траста последним.
Стерев кровь с ресниц, Ларисса увидела пузатого мальца на крыше прямо над ними, который намеревался сбросить бетонный блок размером с него самого, если не больше. При этом малец стоял на черной спине птера, послушно замершего, чтобы не помешать юному убийце.
Птер – такой смирный? И не ухватил толстячка жвалами за жирный бочок?!
Ларисса дернула за нить, связывающую ее с этим слишком мирным птером, – и почувствовала сопротивление. Связь была прекрасной, никаких вопросов, но что-то мешало ей подчинить падальщика, что-то тонкое, едва ощутимое, налет какой-то, пыльца… Тонжерр! Все птеры на крышах домов и на стенах заражены им. Возможно, среди тех птеров, что кружат над площадью, не все так печально, но тут, чуть ниже… А толстопузый малец уже вовсю кряхтел, чтобы поднять кусок бетона над головой! Еще миг – кусок полетит с крыши!
Как бы чуть ослабив натяжение на нить, связывающую ее с птером, Ларисса дернула вновь. Вдвое сильнее дернула – и тонкий налет тонжерра, точнее – его воздействие смело, содрало с птера, будто ничего такого и близко на нем и в нем не было. Со спины внезапно дрогнувшего птера толстопузый малец кувыркнулся назад вместе с бетонным блоком.
И тогда Ларисса показала всем хитиновым свою власть, переборов тонжерр, поработивший их тела. Сотни птеров одновременно сорвались со стен и с крыш. Кувыркнувшись в воздухе и не долетев до укрытой трупами брусчатки всего каких-то пару мер, они дружно хлопнули раскрывшимися крыльями и взвились к своим собратьям, патрулирующим поднебесье. И все вместе они, образовав огромную воронку-спираль, принялись кружить над Мосом, высматривая врага. На крышах быстро не осталось ни одного поросшего цветами тельца. Из окон больше никто не выглядывал.
– Красиво, Ларисса, очень красиво. – Траст убрал руку с ее плеча, разорвав их сцепку, образования которой она даже не заметила, так естественно все получилось.
Он все реже называл ее деткой. И если раньше ее злило, когда Траст так к ней обращался, то теперь же Лариссу приводило в бешенство, когда он звал ее по имени, будто она ему чужая, будто какая-то девчонка, с которой он только что познакомился и которая ему даже не нравится, потому и не вызывает желания поддеть ее, как-то обратить ее внимание на себя!.. Все из-за его особого дара, особого знания о смерти, изменившего рыжего здоровяка безвозвратно – сделавшего Траста как бы чуточку ниже ростом, стройнее и стершего улыбку с его лица, с недавних пор такого же неподвижного, как у любого из мертвецов.
– Спасибо, Траст, – подчеркнуто сухо ответила она. – Мы вместе создали эту красоту.
И вот тогда на площадь одна за другой ворвались боевые машины древних с черными звездами с красной окантовкой на броне.
– Это что, скрипуны?.. – У Лариссы аж рот раскрылся от удивления.
– Нет, это что-то новенькое, не ржавое, – покачал головой Траст. – Да это же Зил с друзьями, не иначе! Смотри!

Глава 10
Битва за Мос

Преодолев сразу три улицы за один прыжок – спасибо полетным движкам, ощущения непередаваемые! – и оставив Даля и Крыцю своим ходом перебираться через дома и объезжать кварталы, Зил-«Гром» первым добрался до центральной площади Моса.
Зил знал – лучше бы не знал! – что его ждет здесь, готов был к мерзости и ужасу, но кислый ком все равно подкатил к горлу. Проклятый Родд превратил некогда излюбленное место прогулок горожан в одну большую бойню, где убийца не только умерщвлял людей и разделывал их, но и тут же употреблял плоть чистокровных в пищу.
– Бурая гниль, нельзя, Зил! Держись! Нельзя! – Он запретил себе блевать в шлеме управления. Могло ведь и закоротить. Аппаратура военная, рассчитанная на суровые условия эксплуатации, но ведь не настолько же суровые!..
Родд ждал лешего – похоже, разведка донесла, что из-под земли выбралось нечто необычное и опасное. Только Зил-«Гром» оказался в его зоне поражения, как по груди бронированного гостя хлестнули «корни», внезапно выскользнувшие из-под завала тел. Удар был настолько сильным, что Зила вместе с андроидом опрокинуло на спину, и они, пролетев по воздуху добрых два десятка мер, если не больше, врезались в дом, проломив кирпичную стену. Сверху посыпалось, застучало по броне. Картинка на дисплее шлема замерцала, зарябила, потом и вовсе погасла, погрузив Зила во тьму, а потом вновь вспыхнула четко и ярко, как прежде, – основные наружные видеокамеры, похоже, разбило, из-за чего выдвинулись из корпуса и врубились резервные.
Хорошо, что потерявший людское подобие маньяк по имени Родд не спешил добить Зила, – ему не терпелось если не напугать лешего, то хотя бы произвести на него впечатление своей мощью, – иначе у него без труда получилось бы задуманное, пока Зил-«Гром» восстанавливал зрение и поднимался.
Как бы нехотя сплетение самых толстых «корней» – в точку схождения которых Зилу надо попасть, чтобы лишить Родда опоры, – оторвалось от брусчатки площади. Постепенно ускоряясь, они завертелись в воздухе, точно детская юла, и Зила-«Грома», а заодно и всю площадь, и все в радиусе двух кварталов от нее, накрыло теплым дождем – это с «корней» стряхнуло капли еще не спекшейся крови. Это было красиво, это было величественно, но честное слово, Зил с удовольствием полюбовался бы красотой и грацией врага как-нибудь в другой раз и при иных обстоятельствах. Кстати, температуру брызг, попавших на броню, определили соответствующие сенсоры и вывели инфоощущения прямо на кожу Зилу. Надо бы над опциями поколдовать, а то он каждый булыжник под стальными стопами чувствует, это уже чересчур… Вообще, робот следит за происходящим вокруг не только с помощью видеокамер, но еще и десятками, если не сотнями, ультразвуковых, инфракрасных и прочих сенсоров.
Именно эти сенсоры, опередив видеокамеры, засекли у склепа троицу, одетую в ярко-желтые защитные костюмы с выпирающими на спинах под ними дыхательными системами. Лица всех троих спасали от внешнего воздействия забрала-маски. И еще Зил с удивлением увидел князя Мора. Князь ведь погиб на Поле Отцов! Неужели Траст и его воскресил?! Другого объяснения у лешего не было.
Однако долго искать ответы на вопросы и удивляться ему не позволил Родд. Мелкие «корешки» – Родд решил, что большего Зил не заслуживает – метнулись к андроиду, который как раз только выбрался из-под груды кирпичей.
Поднырнув под «корнями», Зил-«Гром» резко ушел вправо и, плюхнувшись на колени, – композитные суставы заскрежетали – выпустил в Родда, в самый центр его уродливого организма, сразу десяток ракет.
Увы, ни одна не поразила колдуна: те, что не были сбиты «корнями», разорвались либо в воздухе, либо врезались в соседние здания, продырявив их и разбрызгав во все стороны осколки и окаменевшую глину с кирпичным крошевом. Да-да, половина ракет вообще пролетела мимо цели, их самоликвидаторы – вспыхнуло ярко, красиво – сработали над жилыми кварталами.
– Бурая гниль! – выругался Зил. – Точнее надо быть!
Не дожидаясь следующей атаки, он полоснул по «корешкам» очередями из пулеметов – в какие-то отростки попал, перебив их, другим удалось ускользнуть обратно на площадь и спрятаться под телами. Теперь надо метнуться в сторону от надвигающейся массы Родда, вращающей толстенные «корни» над домами, – как только не посшибало птеров, кружащих над всем этим действом?.. – и на бегу отстегнуть бесполезные уже полетные секции с движками, ведь в баках все равно пусто, лишние они теперь, обуза.
В кассетах с ракетами еще есть кое-что, но следует прицельней расходовать БК – вряд ли Родд позволит Зилу прогуляться обратно к резервной Ставке, чтобы пополнить запас на складах. Выпустив веер гранат из гранатомета, короба которого были под завязку заправлены снаряженными лентами, Зил снял с себя-«Грома» баллон с нервно-паралитическим газом. Не нужно ему этого, а то еще разгерметизируется, и тогда в Мосе будет некого спасать от Родда.
Ему казалось, что прошла целая вечность, пока он все это проделывал, – выпускал ракеты, выбирался из-под завала, сбрасывал с себя лишнее, – но на самом деле все случилось за считаные мгновения. Так что он совсем немного обогнал Даля и Крыцю. Жахая автоматическими пушками, «Тритон» как раз вот вкатил на площадь, протаранив ряды движущихся по улицам рабов Родда. «Богомол» же вскарабкался на крышу дома в какой-то сотне мер от бородатой фигурки Родда, вживленной в клубок его «корней», и тут же дал по цели залп чуть ли не из всего имеющегося у него вооружения. Погорячился, поспешил альбинос – не попал в человеческое основание чудовища: пули, снаряды, мины и гранаты застучали по «корнями», взорвались в их узловых переплетениях, кое-какие повредив, из-за чего вся громадная биоконстукция заметно накренилась.
Но все же она устояла.
И потому Родд тут же контратаковал Даля.

* * *

Женщин было втрое больше, чем мужчин, а большинство мужчин были стариками. Рабы Родда подволакивали ноги, прихрамывали, тяжело дышали – бледные и синюшные от недоедания и обезвоживания, потому что за время своего господства в городе Родд ни разу не позаботился о хлебе и воде для них, ему и в голову не пришло, что чистокровным нужно иногда наполнять желудки. Всех этих подданных княжества Мос, из-за тонжерра потерявших людское подобие, зов колдуна влек на площадь, где развернулось сражение между их неистовым хозяином, вздымавшим «корнями» горы полуразложившихся трупов, и рычащими и лязгающими боевыми машинами древних, управляемыми Зилом и его новыми друзьями.
– Траст, если этих людей пустить на площадь, они же все погибнут там от ударов «корней» или будут растоптаны и расстреляны боевыми машинами! – Ларисса схватила некроманта за рукав, посчитав, похоже, что так он лучше услышит, хотя уши у него по-прежнему торчали по бокам рыжей головы.
– А как же, обязательно погибнут, – покосившись на руку Лариссы, которую она тут же убрала, кивнул Траст, недовольный тем, что его оторвали от созерцания самого прекрасного зрелища, когда-либо им виденного.
И вообще, ему показалось или в голосе блондинки прозвучала тревога за участь рабов Родда? Неужели она всерьез считает, что смерть – это нечто ужасное? Траст не стал блокировать эти мысли, он искренне был уверен, что лучше умереть, – куда лучше! – чем вот так безоговорочно подчиняться каждому чиху хозяина, которого и человеком-то назвать нельзя, ни чистокровным, ни полукровкой, никаким вообще.
Очередная группа из почти полусотни рабов вышла на площадь и уже начала было вскарабкиваться на трупы, но была сметена, поломана, раздавлена меткими ударами «корней». А тех, кто еще трепыхался, получив ранения, несовместимые с жизнью, добили осколки снарядов, выпущенных из пушки здоровенного черно-серого робота с тремя парами конечностей.
– Лучше, Траст. – На этот раз Ларисса схватила некроманта за запястье и принялась его трясти. – Никто не спорит – еще как лучше. Но еще лучше – не дать им умереть и дать им вновь стать такими, как прежде, Траст. Вернуть им свободу. Но сначала им нужно сохранить жизнь, иначе ведь некого будет освобождать. Ты понял меня, Траст? Или тебе еще нужно мази под нос, чтобы прийти в себя?
Он отшатнулся от нее. Просто нога дернулась, бывает.
– Я и так в порядке.
– Тогда сделай что-нибудь, ты ведь можешь!
Он мог.
Он все что угодно смог бы, лишь бы больше не вдыхать аромат речной мяты, растущей только на берегу Кипяточки в паре сотен мер ниже по течению от Щукарей, чтоб им всем, и поселку и реке, кишки раздуло!..
И потому он сделал.
Трупы на краю площади, как и прочие здесь, были переполнены тонжерром, но это никак не помешало ему, менталу-некроманту, поставить их на ноги. Полутысячи для начала достаточно, чтобы намертво – в прямом смысле – заблокировать вход на площадь со стороны памятника. Еще полтысячи он поставил напротив, велев им крепко сцепиться, обняв друг друга за пояса. И по столько же мертвецов, у которых были целы ноги и была хотя бы одна рука, он распределил по флангам. Это было несложно, учитывая, что Ларисса положила ему ладонь на плечо и полностью открылась, образовав с ним дуос и дав ему столько сил, сколько нужно было. Но даже без ее помощи Траст даже не вспотел бы, устанавливая этот простенький барьер из полусгнивших тел!..
Скрестив руки на груди и широко расставив ноги, чего раньше он никогда не делал – но ведь надо же когда-то начинать великому некроманту вести себя величественно, верно?! – Траст с удовольствием уставился на то, что было создано его даром. Яростные атаки Родда на новеньких скрипунов, их ответные удары с грохотом выстрелов, вонью сожженного топлива и брызгами кусочков металла, свистящих у него над головой и заставляющих Лариссу раз за разом вздрагивать, великого некроманта сейчас мало интересовали. Он был выше дрязг тех, кто еще жив. Он ведь заигрывал с самой смертью, он делал то, чего не мог сделать никто на планете!..
В первом ряду заслона стоял мужчина средних лет, от лица которого мало что осталось. Лоскуты кожи присохли к костям, лоб слизало почти весь, образовав широкую, почти до темени, залысину, губы его объели насекомые, так что обнажились крепкие и неправдоподобно белые зубы. А вот уши сохранились хорошо, как у живого. Одет мертвяк был в обычную плетенку. У другого подчиненного Траста птеры выковыряли глаза и куда-то запропастилась нижняя челюсть, из-за чего язык вывалился наружу и болтался из стороны в сторону, когда ряды живых рабов Родда наваливались на барьер, а потом откатывались назад и, дружно шагнув обратно, вновь наваливались. В краткие мгновения спокойствия на язык садились мухи. Рядом с «языком» – красотка, нежное хрупкое создание, на теле которого пока что не было ни единого намека на тлен, ни пятнышка гнили. Простенькое платьице с кружевами из плетенки. Копна струящихся по спине льняных волос. Ярко-зеленые глаза и румянец на щечках с ямочками. И улыбка. Добрая, нежная улыбка…
– Ты чего это?! – Ларисса встала перед ним. – Тут такое творится, а ты на девчонок заглядываешься?!
– Так ведь она же мертвая, – попытался оправдаться Траст, и лучше бы он молчал.
– А я какая?! – Ларисса толкнула его ладонями в грудь, он отступил на шаг. – Я тебе такая уже не нравлюсь, да?!
К счастью, от необходимости продолжать эту беседу Траста избавила внезапная атака детей цветов. Мелкие ублюдки затаились, испугавшись птеров, но теперь вновь дали о себе знать.

* * *

Даль-«Богомол» отчаянно молотил воздух всеми шестью конечностями. Андроида обвили «корни» и, сорвав с крыши, швырнули его на брусчатку. Падая, он умудрился выпустить ракету, та взорвалась в считаных мерах от него, перебив и измочалив «корень».
Рухнул Даль-«Богомол» на спину, и удар был сильным, очень сильным, но все же он сразу попытался встать. Однако его вновь опутали «корни». Отростки поменьше с неимоверной скоростью и с необычайной легкостью принялись срывать с «Богомола» титановые бронелисты, ломать его композитный торс и безжалостно рвать его нитиноловые мышцы-приводы. Будто соломинка, переломилась рука-манипулятор в локте-шарнире. И отброшенная «корнем» нога взвилась в воздух. Тяжелая лапа робота со стальными когтями-зацепами грохнулась возле Зила-«Грома», затем подскочила, перевернулась и, чиркнув когтями брусчатку, едва не угодила в него. И вот уже извивающиеся, точно змеи, «корни» проникли внутрь «Богомола», добрались до капсулы управления, броня которой выдерживает неоднократное прямое попадание из двухсотмиллиметровой пушки. Вот только против «корней» эта броня оказалась что жесть против консервного ножа.
– Нет, бурая гниль! Родд, не смей!!! – Зил со всех своих стальных ног поспешил через площадь на помощь другу.
Прорываясь сквозь крики и причитания карлицы, в ушах его раздавались треск и скрежет – сигнал шел от Даля. Зил споткнулся, услышав оглушительный крик альбиноса. Этот крик, заставивший даже Крыцю заткнуться, был полон боли и отчаяния, и в то же время воли к победе, желания сражаться вопреки всему и решимости, раз уж не получилось победить, погибнуть достойно:
– Прощай, Зил! Прости меня, Зил! Прощай, Крыця! Я люблю…
Крик оборвался.
Простить?! За что?!
Жалкие остатки робота Даля вместе с «корнями», его уничтожившими, разорвавшими на части по сварочным швам, раскрутившими по винтику, исчезли в ослепительной вспышке, озарившей всю центральную площадь Моса. Говорец подорвал себя, активировав самоликвидацию «Богомола»!..
Ударная волна от взрыва была такой сильной, что Зила вместе с его роботом отшвырнуло точно перекати-поле порывом ветра. Однако на этот раз системы поддержания равновесия сработали вовремя – настроились уже, заработали по полной, – и лешего развернуло в капсуле управления так, что он всего-то разок кувыркнулся, сам же робот сделал тройное сальто, будто заправский акробат из бродячего цирка, и приземлился, развернувшись стопами к земле.
– Ф-ффыххх! – восхищенно выдал Зил.
Он-то уже приготовился к ушибам и сломанным костям, несмотря на силикон ложемента и паутину компенсаторов. Однако все что нужно врубилось вовремя, и торможение началось не выше, чем надо, и не ниже, чем следовало, результатом чего стала мягкая посадка: амортизаторы нижних конечностей погасили удар от приземления так, что по корпусу андроида прошла лишь небольшая вибрация.
И тут же ярость захлестнула лешего.
Даль погиб! Даль! Глаза заволокло багровой пеленой. В полный рост, не разбирая дороги, рискуя зацепиться ногой за обломок здания или за подставленный «корень», он помчал к Родду, на бегу стреляя из всего, что у него было, стреляя, перезаряжаясь и опять стреляя. Дыхание с хрипом и свистом вырывалось через сцепленные зубы, от напряжения сводило мышцы и кидало в дрожь – но все это внутри, всего этого врагу не видно. Внешне ведь Зил-«Гром» – непоколебимая мощь титана и сила композитов. Поэтому хватит ныть, леший, не девчонка ведь сопливая, пуск ракет, еще пуск, еще! На левой руке в кассетах пусто. В пулеметных и минометных коробах внезапно закончились патроны! Как же быстро они опустели, эти короба!..
Где еще есть боекомплект?! Ну же, где?! Перед глазами побежали буквы и цифры. Полно всего на правой руке. С правой Зил вообще не стрелял ни разу.
Он-«Гром» остановился перед Роддом, нависшим над ним гигантским пнем, выдернутым из земли вместе с корнями, которые в сотни раз длиннее и массивнее верхушки. Он отчетливо видел перед собой тот узел, попав в который биоконструкция развалится на части. А с такого расстояния попадет даже слепой!..
– Вот и все, Зил?! – пророкотало сверху. «Корни» медленно поднялись над Зилом, грозя в любой момент на него обрушиться. – Как говорят полукровки, «хороший день для смерти»?!
– Так сдохни, тварь! – На правой руке у Зила-«Грома» столько ракет, что хватит на пяток таких колдунов-шарлатанов, как Родд, еще и останется, не говоря уже о пушке и пулеметах, которым отстрелить Родду всего его отростки – разу пулей плюнуть. Надо лишь поднять руку и навести ее на цель, – вместе с ней поднимется и стальной манипулятор андроида с обвесами и пилонами, – а потом, пошевелив пальцами, запустить ракеты и открыть огонь из стрелкового оружия.
Вот только если вскинуть перед собой правую руку Зил смог-таки, то пальцами пошевелить у него не получилось.
Ведь файер обглодал мышцы на его предплечье до костей.

* * *

На этот раз в ход пошли неумело смастеренные луки – вот такой из Родда великий учитель! – и на дуос Траста с Лариссой под защитой воинов-мертвецов посыпались кривые стрелы-палки, заостренные с одного конца. И вроде бы такая ерунда не могла причинить им вреда, но охрана за считаные мгновения превратилась в подобие ежей, у которых вместо игл – ветки кустарника, произрастающего в палисадниках у домов по всему Мосу.
И все бы ничего, но одна такая палка угодила Лариссе в икру, пробив ее насквозь. Ларисса вскрикнула и непроизвольно наклонилась, разорвав дуос. Вся тяжесть по сдерживанию послушных кукол Родда, прущих на заслон из погибших обитателей Моса, разом свалилась на Траста. Конечно же, он – великий некромант! – выдержал. Всего-то захрипел, задыхаясь. Всего-то из-под век у него потекла сукровица.
– Потерпи, любимый, потерпи немножко!.. – Ларисса сама не заметила, как призналась Трасту в любви. – Я сейчас, я помогу, я только…
Она дернула за все нити своего дара сразу, заставив спираль птеров обрушиться на площадь. Часть птеров, врезавшись хитином в людские тела, ломая их, сминая, отбросила назад наступающие орды рабов, остальные набросились на «корни» Родда, мешая им атаковать боевые машины.
Родд тут же попытался сбросить не только пойманных им ранее птеров со своих «корней», но и новую помеху. Однако не тут-то было: с радостью подчинившись приказу Лариссы, птеры изо всех сил хватались лапами за кору. Те же, кто были проткнуты «корнями» ранее, так вообще не жалели себя, им-то терять уже нечего было.
Треть своей воздушной армии Ларисса направила на дома у площади и на патрулирование толпы рабов. Она показала своим подчиненным, кого нужно искать, и птеры тут же принялись вылавливать юных проказников, вооруженных луками. Кое-кто из детей цветов отчаянно брыкался, угодив в жвала птеров, чем причинял больше вреда себе, чем своему пленителю, другие – их было больше – благоразумно повисали колбасками, приготовленными для долгого вяления.
Пощадить маленьких негодяев? Или убить всех?..
Ларисса наклонилась, чтобы выдернуть из ноги стрелу.

* * *

Сначала бородач услышал взрыв – и лицо его на миг, всего на короткий миг стало испуганным. Такого лица никогда не должно быть у того, кто командует сотнями бойцов.
Чтобы скрыть волнение, он суетливо поскреб обломанными грязными ногтями свою мускулистую грудь сплошь в татуировках и ожогах. Взорвалось что-то на окраине Моса, в городе, куда он перебрался с юга много лет назад и который стал родным для него и для его семьи, за который он готов был умереть!..
Затем загрохотало и забухало чаще – и он сжал кулаки так, что звонко хрустнули фаланги. Воины, познавшие в боях вкус крови и запах пороха, молча обступили его, ожидая приказов. Крылатые жители болота неподалеку от лагеря с криками поднялись в воздух, громче заквакали встревоженные лягушки.
Однако бородач не спешил.
А потом, немного погодя, вспыхнуло и грохнуло так, что у него не осталось больше сомнений: это сигнал князя.
Его лицо стало решительным и свирепым, и затрепетали мясистые ноздри, изнутри поросшие черными волосами, которых было куда больше, чем на его гладкой голове. Он дернул себя за бороду и сорвал с ремешка на бедре заточенный до бритвенной остроты топорик, доставшийся ему от отца и который он однажды передаст своему сыну.
– За мной! – скомандовал бородач-южанин. – В Мос! За князя Мора!

* * *

Кривая, не очищенная от коры палка – стрела! – так и осталась торчать в ноге. А все потому, что Ларисса вдруг четко уяснила: лопоухий леший Зил в опасности. Она знала – просто знала, и не спрашивайте как и откуда, – что именно леший, а не кто-то другой, сейчас находится внутри большого пятнистого скрипуна, замершего слишком близко от того ужасного чудовища, в которое превратился ее дядюшка Родд. Скрипун поднял стальную лапу, сплошь увешанную угрожаюшего вида штуковинами, направил ее на дядюшку – и ничего не произошло!..
Ларисса сорвалась с места.
За один прыжок она преодолела десяток мер, и тут же вновь прыгнула, только зазвенели взбугрившиеся мышцы на ногах. Она прыгала бы дальше, но плохо слушалась пробитая стрелой икра.
Она успела – «корни» дядюшки Родда только-только нависли над скрипуном, готовясь превратись его в стальную лепешку.
На этот раз прыгнув не вперед, а как можно выше, Ларисса в самой высокой точке своего прыжка выхватила из кармана куртки тыквенный кувшинчик с мазью и швырнула его в дядюшку.
Прощаясь, Майдас сказал ей по секрету, что его родной братец тут же издохнет, как только на него попадет хоть чуточку мази, сделанной из мяты, произрастающей только на берегу Кипяточки возле Щукарей.
Кувшинчик угодил дядюшке Родду прямо в лоб, мазь брызнула ему в лицо.

* * *

Быстрая прыгучая фигурка, взвившись над площадью, внезапно оказалась рядом с Зилом, на одном с ним уровне, хотя он, закрытый в капсуле управления «Грома», был от брусчатки в десяти мерах, если не выше. Пук мелких косичек, три оранжевые полосы на щеке… Да это же Ларисса! И она что-то кинула в Родда и даже попала в него.
Из-за ее стремительной атаки весь массив «корней» подался назад, отодвинулся, содрогнулся и будто бы стал меньше, скукожился.
Спасибо блондинке, это дало лешему немного времени, чтобы быстро-быстро осмотреться и подыскать хоть что-нибудь, что можно использовать как оружие против Родда, раз уж арсенал правой руки был для него недоступен из-за увечья. Врубились все камеры и сенсоры – макисмальное разрешение картинки, наивысший уровень приема!..
Он увидел, как «Тритон» остановился у оплавленного куска брони, только что бывшего корпусом «Богомола», как из амфибии через люк вывалилась Крыця и как она, подбежав к тому месту, где погиб Даль, упала на колени и расплакалась. А ведь ее боевая машина просто-таки напичкана оружием и боеприпасами! Ей бы сейчас ударить из всех стволов по Родду, а не сопли по лицу размазывать. Эх!..
Еще Зил разглядел на краю площади Траста – рыжий здоровяк пришел на помощь, не оставил лопоухого друга в беде. И, похоже, Трасту было худо, он едва стоял на ногах. Держись, дружище!..
И тут лешего всего встряхнуло. Три фигурки в желтых защитных косюмах возле склепа. Одна из них, самая низкая, шагнула к самой высокой и стянула с себя маску. Ярко-рыжие волосы, глаза, ехидная улыбка. Даринка! Зил не поверил сенсорам и камерам «Грома», но он доверял своим глазам. Это же Даринка! Жива! Жива!!! Даринка отошла от высокой фигуры в желтом к фигуре пониже и стянула с той маску. Едва не задохнувшись от радости, Зил увидел рассерженное лицо мамы Селены.
Нашел!!! Он их нашел!!!
Но сразу же его радость омрачило то, что они обе на площади посреди Моса, и Родд рядом, и вот-вот это чудовище придет в себя и…
Как же не хотелось умирать теперь, когда мама и сестра рядом!
Левое предплечье вдруг обожгло болью. Зил вскрикнул.

* * *

Ненавистная с детства вонь отбросила Родда назад, заставила его чуть отступить – это все от неожиданности! – но он тут же пришел в себя. Заскрипели «корни», сворачиваясь в пружины. Когда эти тугие спирали развернутся, их удар будет таким сильным, что пробьет самую толстую броню как фольгу.
Родд увидел внизу блондинку и тотчас узнал ее. Дрянная девчонка, его племянница, посмела поднять руку на него, великого Родда?! Что ж, она будет наказана, как и остальные бунтовщики, проникшие в его город. Наивная, она небось думала, что рыбацкая мазь убьет Родда? Ее отец, его брат Майдас, нашептал Лариссе, не иначе.
Да, в детстве Родд страдал от аллергии на один из видов мяты, что росла неподалеку от их поселка. Будь ему сейчас шесть годков, из-за мази, попавшей на кожу, он начал бы задыхаться и, должно быть, вскорости умер бы. Но Родду давно уже не шесть. И мало – бесконечно мало! – осталось в нем от того крохотного болезненного мальчика, каким он когда-то был.
Мятная мазь могла заставить его вздрогнуть и попятиться – он так реагировал на нее инстинктивно, но и только. Больше от нее для Родда не было никакого вреда.
Его тонкий гибкий отросток, щелкнув, точно кнут, обвил талию Лариссы.
Пусть посмотрит дрянь на то, как умрет ее дружок, а уж потом Родд вдоль повеселится, отрывая ей по очереди руки и ноги.

* * *

Зил сорвал с себя шлем. В нем леший мог видеть все-все-все снаружи робота-андроида, на забрало выводился поток полезной информации, но разработчики «Грома» не озаботились установить хотя бы одну видеокамеру, чтобы показать воину-оператору то, что творилось внутри самой капсулы управления!..
– Ах ты ж бурая гниль! – в руку лешему, прямо в родимое пятно, впился своими острыми клыками Зубастик, из-за этого весь ложемент уже был заляпан кровью.
Зил уверен был, что мышара остался в ангаре, забежал куда-то и забился в щель, но нет, зверек сумел пролезть внутрь «Грома» и притаился до поры до времени в капсуле управления, а теперь вот зачем-то решил укусить Зила. Впрочем, это была сейчас наименьшая проблема лешего.
– Ну и нашел ты время… – Зубастик тотчас отпустил его, и Зил одной рукой нахлобучил на себя шлем. Он почувствовал, как мышара по нему пробрался через паутину компенсаторов и укусил его за правый локоть, расположив свое тельце вдоль обглоданной файером руки и хвостом мазнув по кисти. – Слушай, это уже перебор!
Зил уже почти рассердился, когда понял, что пальцы на его правой руке шевелятся, что по экрану забрала побежала инфа о досылании патронов в стволы, о готовности ракет к запуску. Каким-то неимоверным образом Зубастик взял командование огнем на себя, правильно используя для этого обездвиженную часть тела лешего.
Как такое могло произойти?! Чудо?! Или воздействие «птицы», через которую мышара отведал крови Зила?..
Как бы то ни было, пора сделать Родду сюрприз, а то колдун чересчур расслабился. Решил, видно, что Зил-«Гром» – легкая жертва.
По лицу Зила расплылась довольная улыбка, когда Зубастик пошевелил его пальцами именно так, как было нужно.

* * *

«Бабочка-махаон шевелит крылышками, вот и чешется» – так тетушка Ренатта и мама Селена объясняли маленькой Даринке причину зуда в родимом пятне. Но она давно уже не маленькая и знает, что когда пятно чешется – все вот-вот пойдет не по плану, наперекосяк, наперекор всему, и потому надо действовать. Срочно действовать, не гнушаясь ничем!..
Даринка подошла к тетушке Ренатте:
– Тетушка, мне кажется, самое время использовать твое средство против паразита, захватившего Мос.
– Что, девулечка? – Тетушка смотрела то на своего сына, который уже не был ее сыном или был, но не совсем, то на боевого робота, замершего возле Родда. – Что за чушь ты несешь? Мы с твоей мамой наблюдаем за поведением объектов, все под нашим контролем, и когда мы сочтем нужным…
Тетушка принялась нести свою обычную околесицу. Это никуда не годилось, это слишком долго, это не то, что должно быть по плану. Даринка решительно стянула с головы защиту.
– Ой, тетушка, случайно снялось. Теперь я, наверное, заражена этой зеленой пыльцой. Она же попала мне в нос и в рот, и теперь я буду послушна этому Родду, да?
Тетушка Ренатта и мама переглянулись.
– Дочь, быстро возвращайся в лабораторию, – строго сказала мама. – И жди в первом шлюзе, дальше не проходи. Мы скоро будем.
Пятно зудело так, что хотелось впиться в него зубами, выгрызть его и выплюнуть кожу с ним.
– Да, мамочка, уже бегу. – Даринка подошла к маме и, встав на цыпочки, бесцеремонно содрала с нее защиту органов дыхания, после чего, игнорируя возмущенные возгласы, обернулась к тетушке: – Вот теперь и мама моя наверняка заражена пыльцой. Может, пора уже уничтожить Родда, пока он не подчинил нас? Пора ведь, правда, тетушка?
Если бы тетушка Ренатта умела убивать взглядом, от Даринки не осталось бы и горстки пепла.
– Чушь. Пока я не…
Пожав плечами – мол, как знаешь, тетушка, тебе видней, – Даринка подошла к тетушке Ренатте и ударила ее под колено мыском тяжелого ботинка с толстой подошвой – именно такие ботинки полагалось носить вместе с желтым защитным комплектом. Тетушка ойкнула то ли от удивления, то ли от боли и уронила стальной цилиндр, в котором в подложке из упругого поролона находилось чудодейственное средство, фатальное для мерзкого Родда. Ожидая именно такого развития событий, Даринка ловко подхватила цилиндр – поролон поролоном, а так надежней – и, отвинтив крышку, извлекла из него колбу. Оставался последний пункт плана – самый неприятный.
Тяжело вздохнув, Даринка вышла на площадь и позволила «корню» обвить себя. Как только это случилось, она разбила колбу о кору.

* * *

Под радостный писк Зубастика сразу два десятка ракет, фыркнув дымом, вырвались из кассет, закрепленных на правой руке Зила-«Грома». Вслед им устремились сотни бронебойных и разрывных пуль. Мышаре определенно понравилось стрелять.

* * *

Проклятая рыжая девчонка в желтом комбинезоне!
Чем-то заразив всего лишь один отросток Родда, она умудрилась мгновенно парализовать всю его биосистему. По «корням» от кончиков самых тонких отростков к основаниям самых толстых мгновенно распространилось одеревенение – наконец-то «корни» на самом деле приблизились к тому, чем выглядели многие годы. Тут же с них осыпалась «грязь» вместе с целыми пластами «коры». И это было больно, очень больно, поэтому Родд сразу, при первом же симптоме заражения, отключил блок эмоций, запретив себе испытывать какие-либо чувства, что тут же в сотни, если не в тысячи раз ускорило его восприятие реальности, его рефлексы – и быстроту принятия решений.
И это спасло ему жизнь.
Безжалостно оборвав все связи, Родд оставил носитель – огромное сплетение «корней». За считаные доли мгновения до того, как его базовый организм, лишь внешне подобный человеческому, заклинило бы в носителе, а затем уничтожило бы взрывом десятков ракет и пулеметными очередями, Родд соскользнул на брусчатку по только для того теперь и пригодным «корням». Даже хорошо, что они так быстро лишились «коры», иначе он лишился бы кожи – ее содрало бы с него точно теркой!..
И вот тут, внизу, оказалось, что Родд напрочь разучился пользоваться ногами. Так давно ступал пятками по какой-либо поверхности, что мышцы от лодыжек до таза совсем атрофировались. А если бы и нет, на что вообще Родд надеялся? Ускользнуть от боевого робота, напичканного сотней различных сенсоров и датчиков слежения? А потом сбежать из города, где каждая собака – именно что каждая – знает, кто он такой, и теперь, когда тонжерр перестал действовать, накинется на него и разорвет, чего бы ей это ни стоило, пусть даже сломанных клыков?!
Робот шагнул к Родду – под его тяжелой поступью дрогнула вся площадь – и, жужжа сервоприводами, чуть наклонился.
– Чего медлишь, Зил?! – крикнул Родд, глядя на пятнистую бронированную тушу. – Убей же меня! Убей! Ну?!..
Вот и все. Родд закрыл глаза, чтобы увидеть алую реку и плещущую в ней рыбу с багровыми плавниками – и познать счастье забвения.

* * *

Леший смертельно устал, но ему хотелось петь и танцевать.
И ведь был же повод для песен и плясок! Был! Да еще какой!
Мало того, что он нашел сестру и маму, так еще и полностью заблокирован и частично уничтожен симбионт-носитель Родда – скопление «корней», опутавшее Мос.
Да, сам колдун уцелел и сумел выбраться из обездвиженной бесформенной биомассы, избавляясь от которой жителям Моса еще придется изрядно попотеть, но без «корней», сросшихся с руками и ногами, обнаженное тельце Родда, часто-часто дышащее и суетливо озирающееся, выглядело жалко. Его зеленая борода волочилась по брусчатке, и Родд на нее то и дело неуклюже наступал коленями, потому что подняться во весь рост у него никак не получалось. Увидев Родда таким впервые, Зил ни за что не поверил бы, что это опаснейший маньяк, захвативший целый город и устроивший жуткую бойню. Однако леший был достаточно хорошо знаком с колдуном, чтобы искренне желать ему мучительной смерти. Надо постараться, чтобы Родд умирал пару недель. Ну, или хотя бы пару дней!..
Нет, нельзя. Зил велел самому себе не поддаваться эмоциям, вопреки всему остаться человеком – и казнить колдуна быстро. Только вот он засомневался, сразу ли сломать Родду шею или сначала хорошенько врезать в пах, снять с него скальп вместе с бородой, вырвать ногти, подкоптить на медленном огне пятки и выжечь расплавленным свинцом глаза? Второй вариант, который начинался с удара между ног, Зилу показался вполне гуманным, учитывая «заслуги» Родда. Да, пожалуй, второй вариант в самый раз…
Ну, а так-то битва за Мос окончена, остались всякие мелочи: вот сейчас Зил выберется из капсулы управления и на своих двоих, без участия «Грома», прошагает вдоль груды самых толстых «корней», уже никому никогда не причинящих вреда, приблизится к Родду – и раз и навсегда избавит планету от зловредного присутствия зеленобородого колдуна.
– Зубастик, выходим, – скомандовал Зил, и мышара вместе с ним послушно принялся выпутываться из паутины компенсаторов.
Вырубив основные системы робота, сняв шлем и отсоединившись от всех разъемов, Зил разблокировал капсулу – в нее с шипением ворвался свежий воздух вперемешку со смрадом разложения. Стараясь не дышать носом, Зил выбрался наружу и поставил стопу в выемку на корпусе «Грома», служащую ступенькой.
…Поначалу он не понял даже, что произошло – такой неожиданной и стремительной была атака. Сбив андроида с ног (сначала ударило из всех стволов по коленным шарнирам сзади) и развернув его так, что он грохнулся на спину, прямо по его грудным титановым броненакладкам промчалось что-то тяжелое – только мелькнули перед глазами Зила большие рифленые колеса.
С удивлением сообразив, что это же «Тритон» Крыци только что проехал по «Грому», что это карлица напала, и что из-за нее он занял горизонтальное положение вместе со своим роботом, Зил вскочил. В голове звенело – сильно приложился о броню, удары ведь больше не смягчались силиконом ложемента и компенсаторами. Но тут «Тритон» вновь открыл по «Грому» огонь из автоматических пушек, и под оглушительный грохот прямо из облака осколков леший, чудом вписавшись в отверстие люка, юркнул обратно под защиту усиленной брони капсулы управления и попытался запустить системы – без толку, что-то где-то замкнуло, «Гром» категорически отказывался оживать.
– Зил, держись! Держись, ушастый! – услышал он в паузе между выстрелами.
Это означало, что на помощь к нему спешили друзья. Он быстро высунул голову из капсулы. Так и есть, Ларисса как раз выпуталась из захвата отростка, обнявшего ее перед самым поражением Родда, и теперь с тыла подкрадывалась к «Тритону». Но что попрыгунья-блондинка могла противопоставить древней боевой машине? Ну, кроме своих интересных ног, которыми обезумевшую карлицу вряд ли можно было удивить настолько, чтобы она перестала стрелять?..
А еще к лешему, чуть ли не падая на бегу, от склепа спешила девчонка в желтом комбинезоне, рыжая-прерыжая и с улыбкой язвительной при любых обстоятельствах – Даринка, его обожаемая сестренка.
– Крыця, не надо! – крикнул он, надеясь, что связь «Грома» все еще исправна, и что динамики в боевом отделении «Тритона» в порядке. – Зачем ты, Крыця?! За что?!
Грохот выстрелов смолк. По брусчатке еще катились-звенели гильзы, а «Тритон» уже, рванув с места, помчался прямо на Даринку.
– Крыця, не смей!!! – едва смог выдохнуть Зил. Найти сестренку и в тот же день потерять ее безвозвратно – вряд ли он смог бы такое пережить.
В последний момент, когда казалось, что столкновения не избежать, боевая машина, сильно накренившись на правый борт, чуть ли не под прямым углом вильнула в сторону и протаранила толпу жителей Моса, только-только начавших отходить от воздействия тонжерра. Под возмущенные крики амфибия скрылась в улочке, ведущей от центральной площади к проспекту, от которого было рукой подать до главных городских ворот, а уж на восьми колесах можно было докатить туда очень быстро.
– Братишка, как поживает твоя «птичка»? – Даринка плюхнулась на колени рядом с Зилом, который никак не мог выбраться из капсулы управления: из-за выстрелов пушек «Тритона» какие-то ребра жесткости погнулись, металл повело, вот ему и зажало ноги чуть выше колен. – Моя «бабочка» просто отлично. Почти не чешется!
Как и у Зила, у Даринки на левой руке есть родимое пятно. Только у нее оно в форме бабочки-махаона, с рожками на крыльях.
– Слушай, сестренка, моя «птичка», она… Она особенная, – Зил дернулся, скривился от боли, однако ноги не сдвинулись совсем. Зато из капсулы выбрался Зубастик и, мурлыча, принялся тереться о бедро Даринки. – Я тут подумал: а что, если нам совместить родимые пятна? Ну, прижать их друг к другу? Тогда, возможно, мы узнаем…
– Обязательно, братишка. Обязательно совместим и узнаем. Но потом, – запрокинув голову, Даринка звонко рассмеялась. – Как же это замечательно, что Самый Ценный Объект Эксперимента опять с нами!
– Кто с вами?
– Не обращай внимания, братишка. Просто я радуюсь, что мы опять вместе!
Вот только долго радоваться им не позволили.
Зил решил, что у него что-то с глазами: повредил в бою с Роддом сетчатку, или, может, головой ударился, или от усталости мерещится, что рядом с ним и Даринкой возникли двое мужчин – ну, то есть это были не совсем мужчины, а всего лишь расплывчатые силуэты, почти неразличимые на фоне площади, заваленной трупами и обездвиженными «корнями». Мужчины эти – призраки, плоды переутомленного мозга Зила – приблизились к ним, двигаясь рывками, будто они не люди, а увеличенные во много раз куры. Зил моргнул – и мужчины будто обрели плоть, теперь их нельзя было назвать призраками. Они возникли – иначе не скажешь – и прошли мимо него и Даринки, которые их ничуть не интересовали. У обоих на головах были шлемы вроде того, который прилагался к «Грому», комбинезоны на мужчинах были обтягивающие, а не просторные, как у Даринки, и не желтые, а блестящие – то ли серебристые, то ли золотистые, не понять. Обогнув лежащего на спине андроида, мужчины скрылись из виду.
– Кто это? – вырвалось у лешего.
Даринка пожала плечами – мол, не знаю.
И тут на броню капсулы управления, прямо над застрявшим лешим, с грохотом что-то рухнуло, закрыв собой солнце.
– Ушастый, вылезай давай, надо уходить! Да быстрее же, Зил! – Это Ларисса за один затяжной прыжок, наверное, самый длинный ее прыжок, добралась до лешего и его сестренки. – Ты видел этих… этих мужчин? Это страшные люди! Если это вообще люди! Они – вампиры, как в сказках. Они кровь пьют из людей. Надо уходить, пока не…
Зил вспомнил пятерых берсеркеров, погибших от странных укусов посреди промороженной насквозь пустоши.
С другой стороны «Грома», где-то возле его стальных пяток, раздался такой жуткий крик, что даже видавшему виды Зилу стало не по себе.

* * *

Атакованный в тыл другой боевой машиной робот мальчишки-лешего пал.
И великий могучий Родд вновь избежал расправы, что в который раз подтвердило: он – существо особенное. К тому же Родд находился достаточно далеко, чтобы его не травмировало широко раскинувшимися при падении стальными конечностями робота, а потом, при обстреле, не зацепило осколками.
А как только боевая машина прекратила огонь и умчалась, на трясущихся коленях, чувствуя ими каждую выбоину площади, Родд пополз к поверженному роботу. Ведь, возможно, удастся занять место мальчишки. Да Родд просто обязан это сделать! Для него это единственный шанс все исправить и начать сначала. Верхом на роботе Родд выберется из Моса, затаится в глуши, восстановит силы, а уж там!..
Намеренно не скрываясь, отключив подачу энергии на активный слой комбинезонов-хамелеонов, они подошли к нему и встали рядом.
Оба задумчиво склонили головы к левому плечу. Затем одновременно сняли с себя шлемы, что делали лишь для приема пищи. Лица у них, как у всех представителей их породы, были одинаковыми – Создатель не считал нужным тратить свое драгоценное время на такие мелочи, как отличия отдельных особей: вот вам, дети мои, базовая залысина, и получите-ка глаза чуть навыкате, впалые щеки каждому подойдут, а бледность – так вообще признак аристократов.
Эти двое – кто-нибудь другой мог принять их за обычных мужчин, но не Родд, он ведь знал, что Создатель не наградил этих тварей репродуктивными органами – запрокинули головы, и тотчас их носы начали удлиняться, пока не превратились в аистиные клювы с присоской на конце, покрытой мелкими острыми зубами. Отрастив клювы, они одновременно шагнули ближе к Родду. Он знал, что эти твари – вампиры – сейчас с ним сделают. Что ж, насытить их – легкая смерть. Наверняка мальчишка-леший обошелся бы с Роддом суровей.
Однако Родд рано обрадовался.
Нависнув над ним, уже изготовившись ткнуться в него своими клювами, вампиры вдруг передумали.
– Пойдешь с нами, – отодвинувшись, пророкотал один.
– Тебя ждет Создатель, – отворотив клюв, добавил второй и причмокнул.
– Создатель передает, что вы давно не виделись и он очень соскучился, – сказали оба одновременно и расхохотались. Их хохот – точь-в-точь лай шакалов в ночной пустоши, грызущихся из-за дохлого птера, днем недоеденного стервятниками.
Вот тогда Родд закричал, призывая мальчишку Зила перестать жевать сопли и побыть наконец-то хоть чуть-чуть мужчиной – пора бы ему уже прийти и закончить начатое. А когда Зил тотчас не примчался, Родд взмолился, чтобы леший все же убил его, раз уж пообещал это сделать, обещания ведь надо исполнять, да пусть хоть кто-нибудь уже придет и убьет его!..
Колдун Родд, эмиссар-предатель, вырвавшийся из-под контроля хозяина, слишком хорошо знал, что означает для него встреча с Создателем.
Лучше умереть от самых свирепых пыток здесь, среди людей.
В тысячу раз лучше.

* * *

– Всем стоять на месте и не шевелиться!
– Княгиня Ренатта?! – обернувшись к той, кто отдал приказ, удивилась Ларисса. После того, как раздались крики Родда за «Громом», она, спрыгнув с грудных бронепластин, вместе с Даринкой приняла активное участие в освобождении Зила, и ему даже показалось, что, благодаря ее стараниями, его правая нога чуточку сдвинулась. – Княгиня, но что вы здесь… Что с вашими волосами?..
– А-а, да это же моя несостоявшаяся невесточка. – Крохотный черный пистолет из пластика почти полностью утонул в руке лысой женщины, которую Ларисса назвала княгиней. Пистолет женщина нацелила туда, где истошно верещал Родд. – Отойди в сторону, невесточка, не мешай. А то могу случайно всадить заряд в твою миленькую головку, и меня это совсем не огорчит.
Ларисса поспешно отодвинулась.
Княгиня – мать князя Мора?! – тяжело дышала. Видно, ей непросто далась пробежка от склепа к «Грому». А вот мама Селена, сопровождавшая княгиню, дышала ровно, и лицо ее ничуточки не покраснело, даже румянец на щеках не выступил, хотя лицо княгини побагровело.
Заставив Зила занервничать, за спиной мамы встал сам князь Мор – живой и вроде бы здоровый, будто и не погиб на Поле Отцов. Впрочем, ни мама, ни Даринка чудом выжившего князя не интересовали – его взгляд не отрывался от секиры, висевшей за спиной Лариссы, секиры следопыта Сыча, убившей блондинку. С чего бы столько внимания к чужому оружию? Причем к самому обычному, без изысков, без резьбы на рукояти, без вставок из драгоценных камней и золота?..
Из-за «Грома» неспешно вышел вампир. За зеленую бороду он легко, будто соломенную куклу, тащил по брусчатке Родда. Безвольно раскинув руки и ноги, колдун и не думал сопротивляться – даже не моргал.
Княгиня ждала их появления – она тут же навела пистолет на вампира, звонко щелкнул предохранитель, воздух вокруг кисти княгини затрещал, от пистолета в стороны замеились короткие серебристо-голубые молнии. Ее оружие явно стреляло не простыми пулями. Если вообще пулями.
– Эй ты, чушь ходячая, стоять! Брось его, это мой образец, я буду его исследовать! – потребовала княгиня. Пистолет в ее руке затрещал громче, палец задрожал на спуске. – А ну брось, я сказала!
Вампир, как и требовалось от него, остановился и – уже по собственной инициативе – склонил поросшую серыми прилизанными волосами голову к плечу. Его явно забавляла настойчивость лысой женщины в желтом бесформенном комбинезоне, да еще и с горбом аппарата дыхания на спине. Его собственный комбинезон переливался серебристо-золотым, а дыхательного аппарата не было видно.
– Мы уйдем сейчас, и вы не будете нас преследовать, – спокойно сказал вампир, и Родд тихонечко заскулил, не смея открыть рот по-настоящему.
– Если не хотите, чтобы с девочкой случилось что-то ужасное, – второй вампир внезапно возник рядом с Лариссой и Даринкой, не оставлявших попыток помочь Зилу выбраться из ловушки, которой для него стала капсула управления андроида. Только что вампира не было – и вот он возник из ниоткуда. Он схватил Даринку за плечи и притянул к себе. Сестренка тут же ударила его кулачком в нос, который мгновенно вытянулся из лица вампира и стал походить на клюв с мелкими острыми зубчиками. Об эти зубчики Даринка и порезала кулак. Брызнула кровь.
– Крюк тебе в кишки, ур-род! – Ларисса кинулась на помощь Даринке, намереваясь приласкать вампира ногой в голову, но он одним легкими движением руки перехватил ее пятку и, дернув за нее, отбросил от себя брондинку мер на пять.
Да уж, это существо – вампир! – было очень сильным, очень-очень сильным. Но и Зил ведь не просто какой-то парнишка-леший с хутора. Он отчаянно забарахтался и задергался, и правая нога, оставив в капсуле управления «Грома» половину кожи, вырвалась-таки из ловушки, а там уж и левая выскользнула почти без потерь.
И тут он увидел, как кончик клюва вампира разделился на три части и ткнулся в горло Даринки, которая тут же затихла.
– Мы уйдем с тем, что принадлежит нашему хозяину, и вы не будете нам мешать, иначе девочка будет мгновенно обескровлена, – вампиры сказали это в унисон.
Поднявшись – ноги будто облили кипятком, по ним текла кровь, – Зил выставил перед грудью левую ладонь, показывая, что он настроен мирно. Правую руку поднять не получилось.
– Девуленька, будь умничкой, сделай все, как велят эти дяденьки, – сказала княгиня Ренатта. Как только пистолет перестал трещать и сыпать молниями, она опустила его. – Ты и так уже много всякой чуши натворила.
– Дочь, все будет хорошо, – заговорила мама Селена, до этого молчавшая, и Зил едва не пустил слезу. Это же мама! Он нашел ее, нашел!..
Оправившись от падения, Ларисса поднялась. В небе над ней стало черным-черно от панцирей птеров. Она явно собиралась направить крылатых хищников на вампиров. Леший сделал ей знак, чтобы она этого не делала, ведь у вампиров в заложниках Даринка!..
Заскулил Родд.
Зил увидел, как за спинами вампиров поднимаются мертвецы, и понял, кто к ним присоединился, до того, как увидел рыжего увальня, из-за груды мертвых тел вышедшего к точке общего сбора.
– Траст, дружище, не надо. Прошу, не надо!..
Трупы опали на брусчатку.
– Вот и отлично, – сказал первый вампир и потащил за собой Родда.
– Приятно иметь с вами дело, – сказал второй, когда они подошли к склепу, возле которого второй перебросил Даринку со своего плеча на плечо первому.
Сохраняя дистанцию, чтобы не нервировать вампиров, Зил, мама Селена, Мор и княгиня, Траст и Ларисса не отставали от них ни на шаг.
В руках у второго вампира, освобожденного от ноши, возникли четыре берсеркерских тесака – мама Селена вскрикнула, – на рукоятях которых было что-то намотано, что-то вроде черной проволоки или же черного шнура. Все эти тесаки вампир с силой – заскрежетал камень – вогнал в тончайшие зазоры между камнями брусчатки: два напротив входа в склеп, еще два – по обе стороны от входа. Любая другая сталь не выдержала бы, сломалась, но в Кие делают отличные клинки.
– Есть фундамент, – сообщил второй, воткнув последний тесак.
– Возводим? – потребовал подтверждения первый, на плече у которого смирно, точно в собственной постели, расположилась Даринка, а у ног верной дрессированной волчаркой стоял на коленях Родд и молчал, стиснув зубы, потому что хозяин запретил подавать голос.
– Есть возвести! – скомандовали сами себе оба вампира.
И пространство между ножами потемнело, будто от одной рукояти, торчащей над камнями, к другой натянули матово-черную тончайшую ткань, по которой то и дело пробегали всполохи мельчайших молний. Барьер из кийских тесаков и ткани, которая вовсе не являлась тканью, высотой был менее четверти меры. И выглядел этот барьер так простенько и так неопасно, что Зил сразу понял: та еще смертоубийственная гадость появилась у древнего склепа. Вот и «птица» зачесалась, стоило ему ближе подойти к барьеру.
– Мы еще обязательно увидимся, – похожие друг на друга, как близнецы, вампиры одновременно подмигнули Зилу и вместе с заложницей и зеленобородым трофеем исчезли в темном зеве входа в склеп.
– Увидимся, а то!.. – Зил шагнул следом, наплевав на то, что «птица» чесалась так, что хотелось отобрать у Лариссы секиру и отрубить себе руку.
Его схватили сзади и повалили на брусчатку.

* * *

Пока происходила вся эта суета с вампирами и захватом заложницы, Сыч подбирался поближе к Каре, борясь с желанием немедленно накинуться на блондинку, которая разлучила его с любимой секирой.
Прежний Сыч раскидал бы сотню человек и не заметил бы, но прежнего Сыча уже нет и еще нет, его новое тело не переняло пока что от его сущности нужные навыки, не обросло тем панцирем мышц и рефлексов, который необходим, чтобы не просто сражаться, но всегда и везде побеждать. Ничего, скоро все будет!..
Сыч так увлекся Карой, что не сразу почувствовал на себе взгляд – смотрела на него Ларисса, мерзкая девчонка, не принявшая его извинений. Он ощутил, что и Мор испытывает к ней неприязнь из-за того, что она от него сбежала. Надо же, эта дрянь умудрилась насолить им обоим, объединенным теперь одним телом! Хоть в чем-то они едины…
Хорошо, что муть, внушенная Сычу в Древе Жизни, начисто из него выветрилась на Поле Отцов. Не скрывая больше своих намерений, Сыч шагнул к блондинке. Не сводя с него глаз, она потянулась к рукояти Кары, будто секира способна, защищая ее, навредить Сычу. Да Кара перерубит тебя пополам, маленькая дрянь!..
И тут Сыча вроде как приподняло над площадью тысячами глаз, глядящих на него.
С момента поражения Родда прошло достаточно времени, чтобы выжившие жители Моса пришли в себя, выблевали из желудков и легких тонжерр и осознали, что с ними было в эти последние несколько дней, что за безобразие случилось на площади, сколько народу тут погибло. Вот потому теперь между гор трупов бродили люди, выискивая своих родных и близких, и стоял плач и вой по невинно убиенным.
Но тут вдруг на площади стало тихо-тихо – граждане Моса увидели Сыча.
Точнее – подданные обнаружили своего князя Мора.
И кто-то, нарушив звенящую тишину, крикнул, что это князь во всем виноват, что князь увел мужчин на войну, позволив напасть на город колдуну Родду, и что надо князя за это покарать – лучше бы повесить или сжечь. И этот клич подхватили, и Сычу пришлось бы несладко, если бы на площадь не вышло стройными слаженными рядами его могучее воинство под предводительством бородача-южанина. Не дожидаясь особого распоряжения князя, бряцая оружием и доспехами из железного дерева, воины быстро успокоили особо горластых, бросив их трупы в общие кучи. После того, как бунт был подавлен в зародыше, к Сычу подбежал южанин и, хлопнувшись перед ним на колени, надрывая глотку, проорал так, что слышно было и за городской стеной: «Да это же князь! Воскрес! Чудо! Наш князь! Да я сам видел, как его убили. А вот он, родной, вот он! Живой! Чудо! Князь наш непобедимый! Чудо!»
«И я видел! И я!..» – завторили южанину его воины, а ратники, что в составе отряда вернулись в Мос, резко закивали головами, подтверждая их слова.
Вовремя южанин привел свой отряд в Мос, очень вовремя.
Жители города кто по собственной воле, кто по принуждению воинов опустились перед Сычом на колени. Он велел им всем подняться, потому что у них у всех горе, и все они в этом горе равны, а князю не пристало вставать на колени, так пусть же и его подданные – наши подданные! – будут с ним плечом к плечу, чтобы вместе оплакать павших.
Это, похоже, понравилось горожанам, кто-то всплакнул после речи Сыча, кто-то захлопал в ладоши…
И тут к нему устремилась эта женщина, княгиня Ренатта, мать Мора, и она опять назвала его любимым сыном, сказала, что им вместе надо многое сделать, и он опять растаял, почувствовав в ней жгучую нежность, которую ранее никогда не испытывал ни к одной женщине.
И все бы хорошо, но во всей этой суете Сыч потерял из виду Кару, и мерзкая девчонка Ларисса не преминула этим воспользоваться. Прихватив секиру, она затерялась в толпе. Но почему тогда Сыч не смог нащупать ее след, он ведь следопыт, лучший из лучших, и все же след Кары был расплывчат, странен, Кара была так близко от него, что это ощущение близости сбивало с толку, Сычу казалось, что она везде – и справа, и слева, и у него за спиной. А тут еще княгиня никак не желала оставить его одного – вцепилась в его руку и давай рассказывать, что поможет ему править праведно, что будет рядом на престоле со своим сыном, что им вместе предстоит привести Мос к светлому будущему… Он с трудом подавил в себе нежность к ней, исходящую от Мора.
На престоле, да? И править… А ведь для всех Сыч – князь Мор, потому что выглядит как Мор. Так почему бы и не занять место владыки Моса? Он взглянул на княгиню и решил, что сразу не будет ее убивать.
– Да, мама, я буду с тобой на престоле. Ты и я – вместе! – выдал он громко, с пафосом.
И увидел, как вытянулось ее лицо и как на лицах его подданных возникло сомнение, они все будто почуяли, что князь не настоящий. Что такое? Почему вдруг?..
Ну как же! Он ведь сказал о себе «я», а не как всегда – «мы»! Пока сомнения не укоренились в головах, Сыч выдал длинную речь о том, что мы, князь Мор, теперь и всегда будем спасением для нашего народа, что мы снизим налоги – это вызвало такой шквал одобрительных криков, что Мор-Сыч едва не оглох – и укрепим границу так, чтобы ни один ублюдок-полукровка не смог к нам проникнуть ни по суше, ни по воде, ни по воздуху! Это тоже весьма понравилось его подданным. Все разом позабыли, что князь Мор угробил множество подданных на затеянной им и проигранной им же войне, никто и не подумал, что обещания его ничего не стоят, потому что заранее невыполнимы. Ну как – как?! – можно запретить пиросам порхать в небесах на высоте, недостижимой для стрел?! Главное – князь пообещал. Не сосед пообещал, а сам князь! Князь!.. Сыч улыбнулся, глядя на обожающую его толпу. Он только-только стал венценосной особой, а ему уже понравилось править.
И тут он вновь четко ощутил Кару и увидел Лариссу – мерзкая девчонка вышла из склепа, ведя за руку другую мерзкую девчонку. Сыч хотел уже, наплевав на все, метнуться к Лариссе и отобрать-таки Кару, но воины добыли где-то княжеское кресло, под одобрительные крики толпы усадили в него Сыча и на руках понесли его вместе с креслом в замок.
– Князь! Князь! Князь! – скандировала толпа.
Впервые в жизни его любили. Любили искренне, самозабвенно.

* * *

– Ты как, ушастый? Жив? – первое, что услышал Зил, придя в себя. Над ним склонилась Ларисса, он чувствовал приятный запах ее пота. Рядом с ней напряженно сопел Траст, и от этого парня пахло не очень-то ароматно.
Не открывая глаз, леший кивнул. Ему стыдно было встречаться взглядом с матерью, которая стояла рядом, она ведь точно стояла рядом. А ведь он не смог защитить сестру, упал тут, как последний сосунок. Не смог, не смог, не смог!..
Как выяснилось сразу после того, как леший рухнул, и перед тем, как он потерял сознание, никто его не хватал и не валил – просто сзади на него от избытка чувств, наверное, прыгнул Зубастик и вцепился когтями в куртку. Мышара тяжело пережил обстрел пушками «Тритона», вот и… Угу, даже такой малости, как вес зверька, вполне хватило, чтобы лешего опрокинуло. Столько всего Зил пережил, что едва на ногах держался.
Он крепче зажмурился.
– Мама, я клянусь найти этих тварей, этих вампиров! Я жестоко с ними поквитаюсь!
– Братишка, в этом нет необходимости, – колокольчиком прозвенел голос Даринки.
Зил приподнялся на локтях.
Перед глазами у него все плыло. Ему показалось, что он видит перед собой улыбающуюся Даринку, что она опустилась на колени рядом с ним и, погладив его по лицу – он ощутил прикосновение ее пальчиков, – сказала:
– Братишка, они просили передать тебе: «Добро пожаловать в Темные Земли!»
– Кто – они? – не понял Зил. Он любовался сестрой, даже зная, что на самом деле ее нет с ним, что она в плену, а то и вовсе уже убита. Он хотел, чтобы эта иллюзия никогда не заканчивалась, не покидала его, осталась с ним навсегда. Он боялся очнуться. Он ведь все еще в беспамятстве.
– Они – это посланники Создателя. Вампиры.
И тут Зил понял, что Даринка перед ним – самая что ни на есть настоящая, живая и невредимая. Подтверждая, что это все не галлюцинация, за мизинец левой руки его легонечко куснул Зубастик.
– Сбежала от них?!
– Зачем? Сами отпустили. А потом Ларисса провела через барьер сюда.
Оказалось, барьер, установленный у входа в склеп, убивал все живое, что намеревалось его пересечь, – это выяснила Ларисса, когда отправила через барьер птера, и тому отрезало голову. Так что зубастик, получается, спас Зила, остановив его в шаге от барьера. Сама же Ларисса смогла пройти через барьер, ничуть не пострадав. Она и нашла Даринку в лаборатории и привела ее обратно.
– Но как ты смогла, если барьер живых не пропускает?.. – спросил леший и тут же пожалел о своем вопросе.
– Живых не пропускает, верно. А меня – запросто, – Ларисса невесело улыбнулась.
– А Даринку как же?..
– Мне Кара сказала, так мою секиру зовут, познакомься с ней, Зил, что с ней можно твою сестренку через барьер провести.
Кара, значит, сказала. Лешему очень хотелось узнать, с каких это пор Ларисса с оружием разговаривать начала, но он промолчал. Ему стало не по себе, когда он увидел обезглавленного птера. Кара сказала… А если б и Даринку так?!
Он поднялся.
Завтра у него будет праздник – Родд повержен, мама Селена и Даринка спасены, с ним рядом, обнимают его, целуют, их слезы счастья, которые мешаются с его скупыми слезами и текут себе, текут… Но только завтра, не раньше, не сегодня, сегодня что-то как-то…
Сегодня на лешего накатило – не так, как обычно, безумствовать его не тянуло, волчарку погладить он не хотел, одному накинуться на отряд княжеских ратников его тоже не прельщало. Он просто стоял на центральной площади Моса и вспоминал батю Лиха, и как секира по имени Кара, доставшаяся трофеем Лариссе, сняла с плеч бати голову. Он вспоминал пот, кровь, страх, отчаяние, жгучее желание сдаться и просто испепеляющее желание не сдаваться никогда. Вспоминал Минаполис. Вспоминал друзей-полукровок, которых никогда уже не увидит. Вспоминал скального дракона и радиоактивный кратер, кротоидов, ходячих мертвецов, Древо Жизни, оскверненное кровью… И вспоминал тех, кого уже нет, кого сожрала эта проклятая война, затеянная Мором…
А еще он надеялся забыть тысячи людей, которым он заглянул в глаза здесь, на площади, когда они очнулись, когда дрогнули веки, когда в глазах появился смысл, когда возникло понимание содеянного, когда поняли многие, что были рабами Родда, хуже, чем рабами, когда выворачивало зеленой слизью всех горожан вокруг, и те, кто окончательно пришел в себя, начинали звать своих детей, искать своих детей, обещать своим детям не наказывать их, не таить на них зла, забыть предательство. И как содрогались в истерике тела тех, кто оплакивал мужей и матерей, отцов и друзей. А другие тела, пронзенные «корнями», еще бились в агонии…
– Зил, я скоро уйду, мне нельзя долго здесь оставаться, – Траст коснулся его плеча, – но перед тем, как я уйду, хочу с тобой поговорить. Зил, ты заметил изменения?
– Какие изменения, дружище?
– Неужели не заметил? Я теперь без труда пользуюсь даром, мне это стало проще, чем в носу поковырять. Раз – и связь с мертвыми. Оп – и они подчиняются моим приказам. А еще у меня…
– Не бывает последствий после использования дара, а раньше еще какие были, – кивнув, подхватил Зил. – У меня голова тоже не болит, я не теряю сознание. И у тебя ведь так? Вот и у меня. И да, мне тоже ничего не стоит попросить у трав и деревьев помощи, и я точно знаю, что они не откажут.
– У меня тоже так. – Ларисса подтвердила, что с ее даром происходит то же самое.
– Не мы изменились, – мотнул головой Зил. – То есть, конечно, и мы, меня вот от всяких запахов больше не выворачивает, но не только, не совсем так… Мир изменился, понимаете? Все вокруг нас меняется. И потому все меняется внутри нас.
Он замолчал, и никто не возразил ему. Ларисса и Траст как-то сразу согласились с ним, что-то такое они и сами ощущали, а он просто выразил эти ощущения словами. Мир менялся. Мир точно менялся… К лучшему ли?
– Нам надо о многом поговорить, – сказала ему мать, передав княгине Ренатте клубок нити, образовавшей барьер.
Зил кивнул. Разговор им предстоял долгий.

* * *

Из домов выходили дети. Рассохшиеся двери выпускали их наружу. Нехотя открывались окна, чтобы из них, рискуя сломать ноги, спрыгнули вниз девочки и мальчики. Из темных провалов ливневок под писк потревоженных мышар выбирались чумазые ребятишки. Иные спускались с крыш по пожарным лестницам. И все они на ходу безжалостно, кривясь от едва ощутимой боли, срывали с себя растения, пустившие под их кожу тончайшие нити-корни.
Дети мгновенно заполонили улицы Моса. Тысячи и тысячи детей цветов.
– Да сколько же их?.. – Ларисса крепко зажмурилась, потом открыла глаза.
Попрощавшись с Зилом, вместе с Трастом в сопровождении охраны из мертвых воинов она покинула площадь и шла теперь по улице, ведущей к главным воротам Моса.
– А сколько было обычных детей в городе, Ларисса, столько и стало этих, с цветочками на коже. Колдун Родд никого не оставил без внимания.
Дети размазывали по животикам и лицам боевую раскраску – собственноручно нанесенные ими узоры из крови тех, кто погиб на площади. Они опускали глаза. Они плакали. Они обещали, что больше не будут, если было кому обещать. А те, кому они обещали, молча стягивали с себя плетеные пояса и кожаные ремни. Те, кому дети обещали, знали, что ремни не помогут, но что-то ведь надо было делать. Как-то объяснить, где добро, где зло…
«А ведь детям как-то придется жить с тем, что они натворили, – подумала Ларисса, – как-то оправдать для себя свое предательство, свою подлость – и дальше жить». Целому поколению детей целого города. И у этих детей будут свои дети, которым они расскажут о своем славном счастливом детстве и будут вспоминать Родда чуть ли не со слезами. Мол, каким же добрым и справедливым он был, наш Родд, наш великий и могучий учитель! И никто из них, конечно, не расскажет о страшной казни на замковой площади, о тысячах трупов, о своих родителях и близких, зараженных тонжерром. И новые дети будут верить в прекрасного и сильного героя Родда, коварно убитого в расцвете лет…
– Траст, давай, прощай, что ли, – глядя себе под ноги, в сторону, зачем-то обернувшись назад, но только не глядя в глаза, Ларисса шагнула к Трасту и неловко, будто стесняясь своего порыва, быстро обняла его и отступила на пару шагов.
– Прощай? – Он все понял, конечно, но ему захотелось оттянуть тот момент, когда надо будет уйти из города, уйти одному, потому что в городе он не мог остаться, ему не давали покоя тысячи трупов, он едва сдерживался, чтобы вновь не поддаться очарованию смерти. – Почему – прощай? Ларисса, о чем ты?
– Траст, я остаюсь в Мосе. – Она вновь назвала его по имени, а не как раньше – толстым. Ему это вроде бы нравилось, но в то же время пугало, потому что, называя его так, она как бы отстранялась от него, выставляя между ними барьер куда страшнее того, что выставили у склепа вампиры. – Да-да, остаюсь. Буду столичной девчонкой. Все провинциалки ведь хотят стать столичными девчонками. Так чем я лучше? И я такая.
Траст мотнул рыжей головой.
– Ты не такая.
– Еще какая такая… Ладно, ты прав, это не про меня. Просто мне все надоело. Надоело понимать, что я мертва. Я хочу еще немного пожить. А для этого мне надо остаться рядом с живыми.
– Но ведь я живой!
– Ты?.. Ты, ну да, ты – живой… Но ты – это не то, понимаешь? Не то.
Это зацепило его.
– Ларисса, ты понимаешь, что, как только связь между нами ослабнет, ты станешь обычным ходячим трупом. – Он махнул рукой, указав на свое гнилое воинство, застывшее в ожидании приказов: никакого движения, не шевелились грудные клетки, потому что мертвецам незачем дышать, не мигали глаза, потому что мертвецам незачем увлажнять свои глазные яблоки, зато имеет смысл беречь энергию дара некроманта. – Ларисса, разве ты не понимаешь, что твои любимые живые, как только поймут, кто ты такая, убьют тебя окончательно, разрубят тебя на мелкие куски и сожгут, а пепел развеют?!
– Я все понимаю, Траст. Я все прекрасно понимаю. Но это мой выбор, дорогой мой, любимый мой Траст. И я надеюсь, что ты его поймешь. И сможешь принять. Уже понял и принял, да?
Он мысленно проклинал себя за слабость, за то, что не может наплевать на все принципы, на все то, что вбила в него с детства мать, на все эти преклонения перед женщиной, на особое отношение к девушкам и бабушкам. Вся его предыдущая сущность прямо-таки вопила о том, как он уважает выбор Лариссы, уважает ее свободу, ее право принять решение, которое станет – уже стало! – последним в ее не-жизни. Но нынешний Траст никак не мог согласиться с собой предыдущим, с собой, который был маменькиным сыночком. Он изменился, он стал другим. И потому он просто пожал своими широкими плечами. Просто плечами пожал, глядя поверх Лариссы, и ни слова не сказал. Даже не промычал ничего, даже рот не раскрыл, губами не дернул.
Он медленно, будто его сунули в чан со сметаной, двинул дальше по дороге.
Медленно, будто ему на руку подвесили ствол столетней кедровицы, махнул своим мертвякам, чтобы топали уже, не стояли. И мертвяки, скрипнув суставами и клацнув челюстями, дружно шагнули вперед – все сразу, в одно движение, любо-дорого смотреть, ни один строй живых воинов настолько не слажен. Кое-кто подволакивал ногу, но все равно двигались они настолько синхронно, что казались одним живым организмом.
Траст шел и чувствовал, как рвутся незримые нити, связывающие его с Лариссой. Ему хотелось плакать, но он сдерживался, потому что настоящие некроманты должны быть хмурыми и грозными.
В небе над ним сверкнула молния, и сверху полил дождь, очищая Мос от зеленой пыльцы Родда.

* * *

Сыча трясло, из уголка его рта свисала слюна, и он никак не мог усидеть на месте.
Он метался по княжеским покоям от стены, обшитой пересохшим много веков назад пластиком, к другой стене, потом к третьей, потом от окна к двери и обратно к окну.
Сыч перерыл всю комнату, он искал настойку пыльцы Древа Жизни – и не нашел, чтоб ее!.. Из-за ломки, окончательной победившей тело, князь Мор все чаще и все настойчивей проявлял свою сущность. И если поначалу Сыч всего лишь подумывал о том, что с этим надо бы что-нибудь как-нибудь сделать, то потом, когда он вдруг понял – ему открылась наконец эта тайна князя, – почему Мор всегда и везде называл себя «мы» и почему пристрастился к настойке, все предстало перед ним в ином, тревожном для него свете.
Не что-нибудь и как-нибудь, а конкретно то-то и то-то и как можно скорее, ведь существованию Сыча угрожала смертельная опасность, заключенная в теле Мора. И для начала ему, Сычу, срочно необходимо раздобыть тонжерр. Срочно! Ну почему он этим сразу не озаботился, когда в каждой подворотне зеленели целые сугробы пыльцы?!
Он остановился у окна, глядя на погребальные костры, разожженные на площади после ливня, смывшего с улиц весь тонжерр, на чистяков, плачущих над трупами, подготовленными к сожжению, на смрадный дым… Вот! Вот оно! В крови жителей Моса скопилось столько тонжерра, что Сычу вместе с Мором на целую жизнь хватит. Надо только найти способ извлечь это вещество из крови. Вот для этого как раз и пригодится мамаша Мора, она же дама ученая.
Сыч ухмыльнулся. Если уж не получается избавиться от вредных привычек тела, придется научиться им потакать.
И ничего, что при этом кому-то из жалких людишек – очень многим! – придется умереть.

* * *

Он нашел ее в ремесленном квартале.
Она пыталась ползти, и у нее ничего не получалось, она просто шлепала по брусчатке ладошками, чтоб хотя бы приподняться на локтях. Неподалеку стояли люди – и смотрели. На спине у нее вновь открылась рана от секиры, что хорошо было видно через прореху на так и не заштопанной плетенке. На лицах людей, наблюдающих за конвульсиями Лариссы, застыли брезгливость и ужас. Покачивались топоры в их напряженных руках – тяжелые колуны и топорики, которыми на обеденной дубовой столешнице рубят курятину, – сверкали лезвия ножей, которыми разве только хлебушек резать, по лбам стекали отдельные крупные капли пота и струились целые ручьи. Жители Моса боялись, от них воняло страхом, да-да, очень-очень боялись, до дрожи в коленях и локтях, и все же они все – все-все-все, как один, от мала до велика, женщины и мальчики, парни и старухи! – готовы были вступить в бой с нежитью. Никто не прятался за спиной у соседа. Ни один горожанин не остался под прикрытием стен родного дома. Они же больше не послушное приказам Родда быдло.
Не обращая ни на кого внимания, он опустился рядом с ней на колени и коснулся своей пятерней ее затылка, и погладил мокрые после дождя растрепавшиеся косички. Получив от него заряд жизненной силы, Ларисса сразу же затихла, ткнулась ему лицом в колено и всхлипнула.
– Я думала, толстый, ты за мной не придешь. Что ты вот так и оставишь меня.
– Детка, какая же ты у меня глупышка. – Он помог ей приподняться и обнял ее. Сама она пока что не могла стоять даже на коленях.
– Я думала, я только мешаю тебе, я же для тебя обуза. Из-за меня ты разошелся со своей невестой. С этой… Как же ее звали?
– Неважно, как ее звали. Если честно, сам уже не помню. И ты для меня не обуза.
Она висела на нем точно мешок картошки. Но разве девушкам можно такое говорить? Особенно – красивым девушкам?
– Обуза я, обуза! Ты заботишься обо мне. А я мертвая, толстый, я мертвая!
– Ты – красавица! И я люблю тебя, детка!
– Но я умерла там, на Поле Отцов! Зачем ты меня воскресил?
– Ты просто заболела смертью. А я тебя вылечил. Смерть – это просто такая болезнь, детка, просто болезнь. Перед самой Третьей мировой древние научились ее лечить, но не успели довести эту науку до ума. Может, у меня получится?..
Ларисса чуть отстранилась – на это у нее уже хватило сил:
– Откуда ты знаешь про древних? Ну, что они научились?
– Детка, так я же некромант. Я должен все-все-все знать про смерть.
– Не называй меня деткой!
– А ты не называй меня толстым!
Их губы соприкоснулись, и они слились в самом жарком поцелуе, который только может быть. И ничего, что губы у Лариссы были холодными, как лед. Это скоро пройдет. Ведь сердце в ее груди вновь начало стучать. Траст не обманывал ее, она постепенно выздоравливала.

Эпилог

Восьмиколесная боевая машина мчала по пустоши на максимальной скорости.
На кочках срабатывали амортизаторы, так что ход ее был ровным, через реки и болота она переправлялась с ходу, потому что амфибии такие преграды нипочем. Ревели движки, выхлопные трубы выталкивали из себя черный дым.
В отделении управления, вцепившись в эргономичный руль двумя коротенькими ручонками, от пальцев до ключиц истыканными проводами, рыдала карлица Крыця.
Ее родная зона заражения начиналась за хребтами гор, вечно заснеженные пики которых только-только выглянули из-за горизонта.
Топлива должно было хватить.

* * *

Ветер гнал перекати-поле по бетону Поля Отцов. Сухому травяному шарику тут не за что было зацепиться, разве что упереться в тушу Рогача, разлегшуюся рядом с поверженным кораблем спасителей.
Перед смертью Рогач, изогнувшись, вогнал свой яйцеклад себе же в голову, прямо между фасеточных глаз. Его панцирь треснул, от выделяющих яд наростов не осталось и следа… С тех пор тысячи наследников побывали возле его тела. И все они плевали на Рогача, швыряли в него камни, принесенные с собой, обмазывали и обливали его нечистотами, чтобы тем самым выразить всю глубину своей ненависти к нему. Советники призывали не делать этого, ведь, сами того не желая, наследники оскверняли святое место – Поле Отцов. Да и замершей навечно туше Рогача были безразличны все эти низменные, честно говоря, проявления чувств.
А вот к кораблю спасителей мало кто решался подойти. Да и не пускали к нему – советники приказали выставить оцепление и менять его четырежды в сутки. Почему так часто? Да потому что мало кто выдерживал и столько, нервы сдавали даже у видавших виды воинов.
После нападения Рогача корабль выглядел… скажем, неприятно. Внутри него что-то происходило, что-то гудело, и когда гул внезапно смолкал, над Полем Отцом повисала такая гнетущая тишина, что воины в оцеплении непроизвольно начинали слишком громко разговаривать, несмешно шутить и неестественно смеяться. А иногда из корабля раздавался какой-то треск, какой-то хруст и звон, и следом – гулкие удары, от которых корпус вибрировал, и на нем появлялись выпуклости. Тогда все то, что обвивало корпус снаружи, начинало шевелиться, будто под порывами ветра, хотя до этого было ничуть не подвижней гранитного валуна на дне болота.
Отстояв в оцеплении, бойцы просили больше их туда не посылать. Куда угодно – хоть с пустыми руками на скального дракона, только не к кораблю!..
По Минаполису попозли нехорошие слухи. Говорили, что внутрь корабля было отправлено уже пять взводов лучших из лучших парней, вооруженных лучшим оружием, но обратно ни один не вернулся. Со слухами боролись. Распространителей публично пороли. Но…
Шарик перекати-поля оторвало от туши Рогача и швырнуло на корабль спасителей.
Раздался грохот, будто от удара перекати-поля по корпусу внутри корабля что-то сместилось и упало.
Мирча тут же вскинулся, едва не уронив штурмовую винтовку. В оцепление он сам попросился, потому что служба тут была не бей лежачего. Стой себе и стой, а если умеешь спать стоя – а кто из рептилусов этого не умеет? – то лучшего и пожелать нельзя. Продрав глаза, Мирча бросил взгляд направо, потом налево и присвистнул от удивления – рядом никого не было, хотя парни должны стоять в десяти мерах друг от друга, и так вокруг всего корабля. Куда-то все подевались. Куда, спрашивается?..
Позади опять загрохотало. Зевнув, Мирча повернулся на звук – и уставился на корабль. Рот его сам собой раскрылся, оттуда выпала ароматическая жвачка (Мирча терпеть не мог, когда у него плохо пахло изо рта). Не моргая, он уставился на это  и попятился. Он закричал, но из глотки вырвалось лишь едва слышное сипение. Споткнувшись обо что-то на совершенно ровной поверхности Поля Отцов, Мирча рухнул назад. Встать даже не попытался. Все так же не моргая и не отрывая взгляда от этого , он на спине пополз прочь от корабля. Над Полем Отцов сверкнуло и загрохотало. Началась обычная гроза, но когда первая капля шлепнулась на лоб Мирче, он вскрикнул от ужаса и обхватил голову руками.

* * *

Двое слуг Древа Жизни что-то пристально раглядывают на полу в коридоре, прорубленном столетия назад в плоти гигантского гриба, и ведут при этом беседу. «Пропал?» – «Да. Плоть хрустела под ним и продавливалась. Следы так и остались. А потом он провалился. Вон там, у поворота» – «Он позвал на помощь, вы уверены?» – «Да». – «Странно». – «Да. Именно поэтому я не сдвинулся с места и запретил выходить в коридор сестрам. Впрочем, крики быстро смолкли». – «Странно. Очень странно». – «Я позволил себе вместо обязательного ежедневного очищения небольшую прогулку по соседним коридорам». – «Вместо? Это нехорошо. Это очень нехорошо». – «В двух соседних коридорах начались подобные изменения структуры». – «Что?» – «Ломкость гриба. Утрата упругости. Неприятный вкус». Оба замолкают. Оба смотрят на следы в полу. «Вы думаете о том же, о чем и я?» – «Такого никогда не было. Это неправильно. Такого не должно быть». – «Нижние ярусы подтапливает. Об этом пока молчат, но Древо больше не справляется с отводом грунтовых вод». – «Это значит…» – «Молчите. Не надо произносить такое вслух». – «Древо было осквернено кровью, и вот последствия».
Древо Жизни очистило планету от ядерной, химической и прочей дряни Третьей мировой. Но это было однажды и давно. С тех пор оно постоянно очищает паломников от чрезмерной агрессии, оно – фильтр человеческой ненависти.
Слуга, принимавший в Древе команду паломников под предводительством юного лешего, надеялся загладить осквернение – вот почему он отпустил тайгера, принесшего в Древо кровь, а следопыта, послужившего первопричиной осквернения, взял в оборот. Но это не спасло Древо. Не спасло!..
Древо погибает.
И скоро все, скопившееся в нем, вырвется наружу.

* * *

В нос шибало свежестью ежедневных – по нескольку раз в день – влажных уборок, но даже этот настойчивый запах не мог одолеть смрад крови и гноя, въевшийся в сами стены, такие чистые на первый взгляд.
Майор Мазарид, перебинтованный чуть ли не от темечка до пяток – лишь его протез был лишен пропитанной кровью упаковки, – лежал на своей койке, отвернувшись лицом к стене, на побелке которой четко виднелись следы чьих-то длинных и острых когтей. Полковнику Саламану нетрудно было догадаться, чьих именно. На звук его шагов майор не обернулся. Видно, не посчитал нужным.
Возле койки стояли пустая тумбочка и деревянный табурет, переживший, наверное, сотню поколений посетителей. Чуть дальше – отхожее место, умывальник, зеркало.
– Хороший день для… – начал было приветствие полковник и осекся. В таком месте, как госпиталь, лучше быть осторожнее с выражениями, которые могут прозвучать двусмысленно.
– Пусть умрут наши враги, – рыкнул Мазарид, медленно, будто ему что-то мешало, перевернувшись на спину и яростно блеснув кошачьими глазами из прорех в повязке. Лицо его тоже было тщательно перебинтовано. Он часто-часто задышал, каждое слово ему тяжело давалось: – Полковник, не стесняйтесь говорить правду. Почему-то все здесь стесняются говорить мне… – Он резко оборвал себя, из сочленения протеза с культей на смятую простыню под ним капнуло бледно-розовым.
– У меня, то есть у Совета, есть для тебя, майор, задание. – Саламан подошел к койке и, подвинув к ней ближе табурет, осторожно присел. Табурет под ним протяжно скрипнул. – Это касается поисков Главного Активатора. Мы знаем чистяков – чистяков, майор, ты не ослышался, – которые помогут нам отыскать прибор. Тебе нужно перейти через границу, взять этих парней живыми и доставить в Минаполис.
– Что?.. – Мазариду понадобилось усилие, чтобы приподняться на локтях, и запах гниющего заживо тела усилился. – Я не ослышался: перебраться через границу? Это вы мне, полковник? Да я не могу даже на ноги встать! Радиация пожирает мой костный мозг! Скоро я и разговаривать не смогу, у меня уже язык еле ворочается! А у меня еще и дыра в легких, сломаны ключица и рука!
– Это не проблема. – Саламан пожалел, что сел так близко к кровати, но отодвинься он, и табурет под ним не выдержал бы такого издевательства.
– Не проблема?.. – Локти майора задрожали, он опустился спиной на постель, в глотке у него заклокотало. – То, что никто не пытается меня заштопать хоть как-то, не проблема?..
– Да, не проблема. – По сигналу Саламана молодой рептилус-медбрат вкатил в палату поскрипывающую колесиками тележку с древними снадобьями, действенными до сих пор и применяемыми лишь в исключительных случаях. Когда медбрат удалился, закрыв за собой дверь, Саламан взял с тележки крохотную стеклянную ампулу, отломил кончик и через тончайшую иглу втянул ее содержимое в шприц. Вколов прозрачную жидкость в культю Маразида – тот при этом даже не шелохнулся, – Саламан продолжил: – Это сильный стимулятор, майор. Его формула умерла вместе с нашими земными предками девять веков назад. Этот стимулятор даже мертвеца поставит на ноги, но, к сожалению, не разговорит его.
– Что?..
Саламан с удовлетворением отметил, что на этот раз у майора получилось без труда не только приподняться на локтях, но и сесть на кровати, свесив с нее ноги, аж когти цокнули по полу.
– Ты хочешь правды, майор? Вот тебе правда. Ты все равно умрешь, майор. Тебя, считай, уже нет. И то, что я запретил врачам оперировать тебя, – это акт милосердия, поверь. Да ты ведь все это знаешь. Но пока ты жив – а я сделаю так, чтоб до самой своей смерти ты не почувствовал больше боли и всегда был бодр и так силен, каким не был раньше, – ты послужишь своему народу. Это твое последнее задание, майор. Отказаться ты не можешь, даже если захочешь, – за тобой ведь должок.
После второго укола в левую руку у Мазарида так вздулись мышцы, что затрещали бинты, и полковник услышал, как замолотило быстрее и громче сердце в пробитой ножом груди, после чего поспешил сделать тайгеру третий укол – успокоительный. Снадобье подействовало мгновенно, только попало в кровь. Майор громко выдохнул – губы его были покрыты язвами – и заметно расслабился.
– Думал, сдохну сейчас. Думал, полковник, вы мне яд вкололи. Из милосердия, – проведя языком по язвам, просипел он. – Цель моего задания, эти чистяки… Кто они?
– Оба они менталы, и это, майор, существенно усложняет твою задачу. Одного зовут Траст, он некромант. Второго у чистяков называют Зилом, и он – леший. Оба они для нас равнозначно важны. Оба должны быть доставлены в Минаполис живыми и не покалеченными. Повторяю: живыми и здоровыми. Это важно. От этого зависит само существование нашего народа.
– Некромант и леший. – Мазарид встал с кровати и, пошатываясь, сделал три шага. – А я думал, это сказки для непослушных детей, чтобы попугать их на ночь. Разве некроманты существуют?
– Существуют. Этот парень – первый подтвержденный случай дара некромантии за последние полтора с лишним века. Информация от нашего проверенного человека на той стороне. Он передал ее перед самой своей смертью… И чтоб ты понимал: некромант нам нужен, потому что без его помощи нам никак не узнать, где спрятан Главный Активатор. Это наш последний шанс.
– Ясно, полковник, я понял. Но зачем вам тогда именно этот леший по имени Зил? Такой дар не самый редкий у чистяков, леших можно сколько угодно добыть. На краю любой захудалой деревушки сразу у границы хотя бы один да найдется.
Вместо ответа полковник – по его голубой лысине скользнула капля пота – взял с тележки ножницы и принялся срезать и безжалостно отрывать вместе с прилипшей к ним шерстью бинты, пропитанные гноем и кровью. Он знал, что из-за стимуляторов, которые уже начали действовать на тайгера, тот не почувствует боли, в худшем случае эта процедура для майора будет так же неприятна, как укус комара. А перевязки майору отныне больше не понадобятся – подавив брезгливость, Саламан принялся втирать особую мазь в кровоточащие раны тайгера, в раны, которым уже не суждено стянуться, оставив после себя благородные шрамы. Мазь на некоторое время остановит распад слоев кожи и тканей непосредственно под ней.
– Скажем так, майор… – Саламан осторожно подбирал слова и никак не мог найти нужные. – Этот леший, этот чистяк Зил, он… Он родился в Инкубаторе. – Услышав это, майор присвистнул. Саламан поспешно закончил свой ответ на щекотливый вопрос: – Большего тебе не следует знать. Я и так сказал слишком много.
Встав на четвереньки, Мазарид попытался прыгнуть, имитируя базовый прием рукопашной схватки для тайгеров. Увы, он рухнул на бок, да так неудачно, что разбил табурет, с которого Саламан вовремя вскочил. Что ж, не стоило ожидать слишком многого от стимуляторов сразу же после введения в умирающий организм. Но пройдет немного времени – и Мазарида будет не узнать.
– Полковник, я готов послужить своему народу. – Мазарид поднялся и проковылял к зеркалу. Увиденное вряд ли ему понравилось: из отражения на него смотрело чудовище, мало чем похожее на тайгера, без хвоста, почти без меха, сплошь покрытое язвами под эластичным слоем схватившейся уже мази. – Только на этот раз, полковник, я сам сформирую команду. Надеюсь, я не один отправлюсь на задание? – Дождавшись кивка, Мазарид продолжил: – Я возьму с собой не чистоплюев и папенькиных сынков, а самых лучших карателей Разведанных Территорий.
Майор сделал паузу, которая не понравилась Саламану.
– Кого же, если не секрет?
– Я возьму с собой наемников.
Чуть подумав, Саламан заставил себя кивнуть. Наемников?! Он с трудом скрыл гримасу отвращения.
…Над госпиталем висел самый быстрый во всем воздушном флоте Минаполиса дирижабль, оборудованный по последнему слову науки наследников и самым лучшим из того, что оставили своим потомкам древние чистяки. Вместе с майором – тот еще опирался на Саламана по пути к крыше, однако каждый последующий его шаг становился все увереннее, – полковник Саламан поднялся на борт.
Он еще не знал, что вскоре наследникам и чистякам, которых он искренне ненавидел, суждено будет плечом к плечу сражаться против общего страшного врага. И потому, когда по передатчику ему сообщили, что с кораблем спасителей на Поле Отцов происходит нечто странное, он велел разобраться с этим одному из замов, мол, у главы Совета есть дела важнее. Сверкая кошачьими глазами и предвкушая охоту на чистяков-менталов, рядом с ним сидел майор Мазарид, хороший день которого должен был настать сегодня, но майор вновь – в который раз! – разминулся со смертью. Майор уставился в иллюминатор дирижабля, глядя на то, как над Разведанными Территориями встает солнце.